Не говорю зла

Глава 26

Эмма

— Эмма, это Линкольн, — представляет Кольт, и в его тоне сквозит настороженность.

— Очень приятно с тобой познакомиться.

Я протягиваю руку для рукопожатия, но он неожиданно склоняется и вместо этого мягко касается ее губами. Я смотрю на Кольта, но его невозмутимое лицо не дает ни малейшей подсказки о том, что он об этом думает.

— Очень приятно, Эмма. Мой кузен рассказывал, что ты уже довольно давно хотела со мной встретиться.

— Неужели? — я кошусь на Кольта, мысленно отмечая про себя необходимость провести с ним беседу о нормах поведения парня по отношению к девушке.

Боже, Эмма!

Ты только что назвала Кольта Тернера своим парнем?

Теперь ты ничем не лучше его самого.

Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на голубоглазом блондине, который является полной противоположностью тому, кому я отдала свое сердце. Если глаза Кольта — чистые зеленые луга, то его кузен хранит в своих безбрежное, одинокое море. Взгляд Линкольна настолько глубок и синь, что кажется, будто можно утонуть в его бездонной водной пучине.

— Что скажете, если мы втроем пройдемся по террасе? Фейерверк начнется примерно через час. Полагаю, у нас будет достаточно времени, чтобы получше узнать друг друга.

Я сдержанно киваю, сжимая руку Кольта в немом обещании возмездия за его длинный язык. Плечом к плечу мы проходим через большой овальный выход, ведущий на задний двор особняка — если его можно так назвать. Вся эта роскошная обстановка выглядит так, как будто кто-то вырвал страницу из «Великого Гэтсби» и оживил ее. Их задний двор — жемчужина вечера: украшенный изысканным декором, с огнями, мерцающими на горизонте, которые сегодня составят серьезную конкуренцию звездам на небе. Когда Ричфилды устраивают вечеринку, они не делают это спустя рукава, это уж точно. Линкольн направляется в уединенный угол большой террасы и занимает место на одном из плюшевых диванчиков, жестом приглашая нас присоединиться. Мой мозг лихорадочно ищет любую тему, которую можно было бы счесть безобидной светской беседой, когда Линкольн снова удивляет меня, переходя сразу к сути дела.

— Кольт рассказывал, что ты пишешь книгу о тайных обществах. Он также намекнул, что ты считаешь меня возможным членом одного из них. Это правда? — весело вопрошает он, одновременно делая знак проходящему мимо официанту принести нам шампанского.

— Вы, Ричфилды, — усмехаюсь я, качая головой, — всегда так прямолинейны, когда тема вас интересует.

— Если ты считаешь меня частью подобной секретной организации, то моя манера говорить так откровенно должна совершенно противоречить твоим предположениям, а не подтверждать их.

— Лучшие лжецы обычно известны тем, что говорят правду. Именно это позволяет им так искусно обманывать.

Он улыбается. Его улыбка не снисходительна, но весьма красноречива.

— Буду иметь это в виду. Должен сказать, жаль, что я никогда не был на твоих лекциях. Думаю, мне было бы чему у тебя поучиться.

— Я думала, эта беседа — чтобы нам узнать друг друга получше. Мне не нужна аудитория, чтобы преподать урок.

Снова широкая улыбка.

— Теперь я понимаю, почему он в тебя влюбился.

— Похоже, вы с ним здорово побеседовали, — краснею я, не готовая к такому прямому комплименту. — Некоторые вещи не следует обсуждать так открыто.

— Кольт не хранит от меня никаких секретов, — невозмутимо заявляет Линк.

— А он может сказать то же самое о тебе? — парирую я с приподнятой бровью.

Я чувствую, как тело Кольта напрягается рядом со мной, но он не вмешивается.

— Может. Фактически, он единственный, кто может.

Мой лоб морщится от его мрачного замечания.

— Звучит одиноко.

— Иногда так и есть.

На этот раз его улыбка не столь беззаботна. В ней мелькает тень скорби, которая на мгновение берет его в плен, но так же быстро, как овладела его лицом, она исчезает с появлением официанта с бокалами.

— Каким-то образом мы уклонились от темы, которая и вызвала во мне интерес к тебе. Хотя лично я считаю это не более чем городской легендой, мне любопытно, почему ты полагаешь, что я могу быть как-то связан с Обществом? Из-за моей крови? Если это твое единственное обоснование, то разве Кольт не должен быть его членом тоже?

— Я тоже так когда-то думала.

Голова Кольта резко поворачивается в мою сторону после этого признания.

— Не волнуйся, Кольт, — я успокаивающе сжимаю его бедро. — После недели твоего присутствия на моих занятиях я поняла, что ты не мог быть его членом. Весь фундамент Общества держится на самоотверженности. А ты, милый, не разделяешь их ценностей.

— Я — эгоистичный мудак. Я это признаю. И если это делает меня менее желанным для этих ублюдков, то я только рад, — отвечает он, целуя меня в кончик носа.

— Значит, то, что говорил Кольт, — правда. Ты искренне веришь, что Общество по своей сути добродетельно? — с любопытством добавляет Линкольн.

Я не упускаю того, как вдруг Линкольн перестает делать вид, что Общество — это всего лишь очередной миф.

— Да, верю.

— Хм. Это разочаровывает. Я не могу в здравом уме считать морально доброй организацию, которая наказывает людей за их худшие жизненные ошибки.

— Они наказывают лишь тех, кто отказывается искупить свою вину. Милость даруется тем, кто ищет ее.

Пронизывающий взгляд Линкольна пробегает холодной дрожью по моей спине.

— Линк, — строго произносит Кольт.

— Верно, — он прокашливается и делает глоток шампанского. — Я отвлекся. Как я уже сказал, ни я, ни Кольт никогда не имели контактов с подобной организацией. И вот в чем загвоздка. Ты сказала Кольту, что, по твоему мнению, предок Ричфилдов основал Общество. Если это действительно так, то почему ни один из нас ничего о нем не слышал?

— Вы — не первые сыновья, — уверенно объясняю я.

— Кольт — первый сын. Он единственный наследник по мужской линии в ветви своей семьи.

— Это так, но мы уже установили его многочисленные недостатки.

— Повторюсь, я не обижаюсь, — смеется Кольт.

— Значит, ты считаешь, что мой брат Тедди мог быть вовлечен в это.

— Я мало знакома с характером твоего покойного брата, чтобы высказывать обоснованное мнение, но да, это наиболее вероятный вывод.

— И, на твой взгляд, мой дядя Оуэн тоже его член, верно?

— Полагаю, что да.

— Ты ошибаешься, Эм. Мой отец слишком занят тем, что ходит налево, чтобы еще и состоять в Обществе. И потом, это ты говоришь, что они принимают в свой дурацкий мужской клуб только благодетелей. Как в это уравнение вписывается изменщик?

— Даже у Джона Кеннеди были внебрачные связи, и все же его до сих пор вспоминают как одного из величайших президентов этой нации. Его моральный облик никогда не ставился под сомнение.

— Линк? — Кольт бросает на него нечитаемый взгляд.

Линкольн задумчиво потирает подбородок, его длинные волосы падают на глаза, пока он обдумывает мои слова.

Есть еще один момент, который не дает мне покоя. Если Линк и вправду не является членом Общества, как утверждает, то будет правильно, если я поделюсь этим с ним.

— Есть кое-что еще, — начинаю я, надеясь не ранить старые раны тем, что скажу. — Это касается твоих родителей.

И Линк, и Кольт бледнеют при этих словах. Я ожидала этого, ведь с их кончины прошло не так много времени.

— А что с ними?

— Я знаю, что шерифу Эшвилла никак не удается найти зацепки, которые помогли бы раскрыть их убийство. Мне больно говорить тебе это, Линкольн, но, боюсь, убийц твоих родителей так и не привлекут к ответственности.

— Почему ты так говоришь, Эм? — спрашивает Кольт, и ужас омрачает его прекрасные изумрудные глаза.

Я сглатываю сухой комок, обращаясь вместо этого к его кузену, зная, что для него эти слова прозвучат болезненнее, чем для Кольта.

— Если мои исследования верны, то, как и отец Кольта является членом Общества, твой отец, Линкольн, тоже должен был им быть. Его смерть, вкупе со смертью твоей матери — настоящей наследницы Ричфилдов — наверняка вызвала гнев Общества. Говоря прямо, тому, кто убил твоих родителей, осталось недолго. Общество позаботится об этом — если уже не позаботилось.

Неловкое, тяжелое молчание, последовавшее за моими словами, заставляет меня пожалеть, что пришлось быть вестником такой дурной вести. Я знаю, как это ужасно — не иметь возможности привлечь к ответственности виновных в смерти близкого человека. В моем случае я давно простила Обществу его роль в гибели моих родителей, возложив вину на преступления судьи О'Киффа. К сожалению, Линкольну не так повезет. Надеюсь, со временем он исцелится, зная, что кто-то другой добился справедливости для него.

— Знаете что? Давайте поговорим о чем-нибудь другом? — заявляю я, с тревогой желая уйти от этой мрачной темы, поскольку оба мужчины выглядят так, будто их только что ударили под дых. — Я слышала восхитительные вещи о Фонде Ричфилд, Линкольн. Мне чрезвычайно любопытно, каким был твой вклад в его развитие в этом году.

Ему требуется мгновение, чтобы выйти из ступора, но, к счастью, он хватается за спасительную нить новой темы и развивает ее. В течение следующего часа он увлеченно рассказывает о своей благотворительной работе, успешно развеивая прежнюю мрачную атмосферу.

— Линкольн, — раздается мягкий голос.

Мы все оборачиваемся и видим милую брюнетку, которая застенчиво убирает прядь волос за ухо, бросая влюбленные взгляды на наш столик.

— Кто это? — спрашивает Кольт, когда его кузен поднимается на ноги.

— Моя спутница.

— Спутница? — с удивлением переспрашивает Колт. — Кен в курсе, что ты пришел сегодня с кем-то?

— Пока нет. Но сомневаюсь, что это ее побеспокоит, — парирует Линк, допивая шампанское. — Она ведь выходит замуж, верно?

Выражение лица Кольта смягчается, когда он видит стоическое спокойствие кузена.

— Это правильное решение, кузен. Давно пора.

Линк сурово кивает, а затем обращает свое внимание на меня.

— Было приятно познакомиться с тобой, Эмма. Надеюсь, мы будет видеться чаще.

— О, непременно, — Кольт притягивает меня к себе, обнимая за плечи.

Линкольн идет к своей спутнице, дружески целуя ее в щеку, когда подходит.

— Кен сейчас взорвется. Пошли, Эм. Нам не стоит быть рядом, когда она это увидит.

— Куда мы идем? — смеюсь я, пока он поднимает меня с диванчика.

— Мы идем прогуляться, детка.

Кольт берет меня за руку, и мы направляемся к большому лабиринту из живой изгороди в самом центре сада. Зеленые ветви унизаны мерцающими огнями, что придает ему сказочный вид.

— Ты на меня злишься, Эм? — спрашивает он, когда мы заходим внутрь.

— Буду, если не перестанешь называть меня «детка», — дразню его я.

— Тебе это тайно нравится. Просто признай, — шутит он, целуя меня в шею. — Но серьезно, ты разозлилась, что я рассказал Линку о твоих расследованиях?

— Сначала — да. Но потом я увидела вас вместе. Между вами сильная связь, не просто родственная, ведь так?

— Я на него равняюсь. Я знаю, мы почти ровесники, но он все равно лучший человек, которого я знаю.

— Это единственная причина, по которой ты им восхищаешься?

— У Линка была нелегкая жизнь. Тяжелее, чем у меня, если ты можешь это представить. Но он никогда не позволял этому сломить себя. Он всегда был опорой для всех нас, даже когда его собственная жизнь летела к чертям.

— Хм.

— Но хватит о моем кузене. Или ты хочешь, чтобы я начал ревновать?

— Ты вообще способен на ревность? — смеюсь я. — Не похоже на того самоуверенного и дерзкого парня, которого я знаю.

— Ты даже не представляешь, — он игриво рычит, обнимая меня за талию. — Когда дело касается тебя, я могу становиться очень собственническим.

— Неужели?

— Можешь поставить свою красивую попку на это, — кивает он, и его глаза горят желанием.

— Хм. Нельзя быть собственником в отношении того, что тебе не принадлежит, — дразню я, вырываясь из его объятий и пускаясь бежать. — Если хочешь поцелуй в полночь, лучше поторопись и поймай меня.

Я бегу по лабиринту из изгороди, смеясь, а он мчится за мной. Мои каблуки — не соперник его длинным ногам, и вот я уже взлетаю в воздух, заливаясь смехом до боли в животе. Разрез на моем платье позволяет мне обвить его ногами, а его ладонь уже нежно лежит на моей шее.

— Ну и что ты там говорила о том, что не принадлежишь мне? — его пылкий, полный вожделения взгляд так интенсивен, что у меня перехватывает дыхание.

Мои ресницы трепещут, я тону в его любящем взоре, больше не в силах сдерживать чувство, переполняющее мое сердце.

— Я твоя, Кольт. Это безрассудно и глупо — так быстро падать в омут, но я твоя — полностью и безраздельно.

Его взгляд смягчается еще сильнее, а объятия становятся крепче.

— Я люблю тебя, Эм. Не дай мне все испортить, — отвечает он, и в его голосе звучит неподдельная уязвимость.

— Ты не испортишь.

— Как ты можешь быть так уверена?

— Потому что я не позволю тебе. Обещаю.

— Я убежу тебя в этом, детка, — усмехается он, прежде чем приподнять мой подбородок, чтобы поцеловать.

Его губы приникают к моим, и в ночном небе вспыхивают фейерверки, наполняя его светом и красками, но ничто не может сравниться с красотой этого мгновения, где мы обнажаем друг перед другом свои души. Наша любовь может быть порывистой, безрассудной и слишком внезапной, чтобы кто-то другой мог ее понять, но она настоящая.

И она принадлежит нам.

И никто не может этого отнять.

Когда мы наконец разъединяемся, Кольт стонет и ставит меня на землю.

— Давай вернемся на вечеринку, пока я не взял тебя прямо здесь.

Я смеюсь над его несвойственным сдержанным поведением, понимая, что он сдерживается только потому, что не уверен, кто может нас застать. И хорошо, что сдерживается, ведь прежде чем выбраться из лабиринта, мы натыкаемся на сильно опьяневшего Оуэна Тернера, бесцельно бредущего с бутылкой в руке.

— Ну, разве это не отрада для моих усталых глаз — мой любимый сын и его новая победа. Рад видеть, что ты наконец нашел кого-то, кто удержит твое внимание дольше выходных, Кольт. Я уже начал сомневаться, случится ли это при моей жизни.

— Ты пьян, — язвит Кольт, прикрывая меня защищающим жестом.

— Да, да. Возможно, я немного злоупотребил щедростью открытого бара. Но я не настолько пьян, чтобы не дать отцовского совета.

Он икает и игриво похлопывает Кольта по щеке.

— Выкладывай, старина, — Кольт отводит руку отца и отступает на шаг.

Одурманенный взгляд Оуэна на несколько секунд небрежно останавливается на мне, а затем возвращается к Кольту.

— Никогда не люби женщину, которая не может ответить тебя взаимностью. Если уж решишься отдать свое сердце, убедись, что та, кого ты любишь, напоминает тебе, что у тебя все еще есть душа, вместо того чтобы заставлять тебя принести ее в жертву. Поверь, сынок, твоя душа — слишком высокая цена, чтобы расплачиваться ею во имя любви.

— Ты закончил?

— Ах, мой дорогой, милый мальчик, моя жизнь закончилась давным-давно.