Не говорю зла

Эпилог

Мои зубы впиваются в подушку с такой силой, что я почти задыхаюсь. Когда я чувствую, как мои резцы разрывают шелковистый египетский хлопок, этот маленький акт неповиновения заставляет меня улыбнуться, как последнего дурачка. Я сосредотачиваюсь на мысли, что каким-то образом разрушил его идеальный мир — пусть даже таким незначительным образом, пока тот кряхтит мне в ухо. Он продолжает свои безжалостные толчки, пот с его груди стекает по моей спине. Я закрываю глаза, жалея, что не могу так же легко заглушить звук его тяжелого дыхания, но это бесполезно.

Тедди хочет, чтобы я слышал, чтобы терпел его мерзости. Доказательством этого является то, как он хватает меня за волосы, отрывая мою голову от подушки, чтобы услышать мой болезненный вскрик.

— Заткнись, черт возьми. Ты же знаешь, что лучше не издавать ни звука, — яростно усмехается он, врезаясь в меня.

Я прикусываю язык до крови, пока он продолжает свой безжалостный темп. Неважно, в который раз он берет меня, легче все равно не становится. Тедди не умеет доставлять удовольствие — только боль. Он этим наслаждается.

Лучше это буду я, чем…

— Мне нравится, что ты отращиваешь волосы, — фыркает он и с силой дергает меня за волосы, отчего у меня начинает гореть кожа головы. — Но в этом-то и суть, верно?

Я не осмеливаюсь сказать ни слова в ответ, потому что все, что я делаю или говорю, выводит его из себя. Возможно, он радуется той боли, которую сейчас причиняет моему телу, но достаточно одного моего неверного слова, и все может стать намного хуже. Когда его член начинает пульсировать во мне, я понимаю, что он близок, и мысленно начинаю отсчитывать секунды до того момента, когда он, наконец, кончит.

— Тебе нравится, когда мой член внутри тебя, Райленд?

Нет. Я ненавижу это.

— Да, — вру я.

— Скажи мне правду. Я хочу услышать, как сильно тебе нравится, когда я трахаю тебя в задницу.

«Я ненавижу это. Но не так сильно, как ненавижу тебя», — думаю я про себя, лежа под ним и впитывая в себя весь его гнев, как если бы он был моим собственным.

— Вы, чертовы Райленды, все одинаковые. Маленькие хорошенькие лжецы. Но я вас приручу. Я приручу вас всех, — говорит он, вонзая свой член в мою задницу, пока меня не ослепляет белый свет.

К моему величайшему стыду, я всегда кончаю.

Даже когда он берет то, что ему не принадлежит, так грубо, так неистово.

Даже когда он унижает меня, намереваясь заставить почувствовать себя ничтожеством.

В конце концов, каким бы гротескным ни было насилие, я всегда кончаю.

И осознание этого хуже того, что он мог бы придумать в своем извращенном разуме, чтобы еще сделать со мной.

Когда он видит, что я дал ему то, чего он хотел, то прижимается ко мне вплотную, чтобы заглушить свой всхлип, впиваясь зубами в мое плечо.

Это еще одна особенность Тедди. Он по-настоящему удовлетворен, только когда пролита кровь.

После того, как кончает, он падает на бок, совершенно довольный тем, что с такой легкостью разрушил меня физически, морально и эмоционально. С минуту я лежу неподвижно, не желая оборачиваться и видеть его торжествующую ухмылку на лице. Он сильно шлепает меня по заднице, не обращая внимания на то, что она болит от его жестокости.

— Теперь можешь идти. На сегодня ты выполнил свою задачу.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и так быстро, как только могу, встаю с его кровати, поспешно подбирая с пола свою разбросанную одежду. Я направляюсь в ванную, чтобы умыться, но не успеваю зайти внутрь, как Тедди уже выдвигает ящик прикроватной тумбочки, доставая свой второй любимый порок.

Определенно, пора уходить.

Трезвый Тедди жесток.

Но когда под кайфом, он превращается в нечто совершенно нечеловеческое.

Я умываюсь и натягиваю одежду с лихорадочной скоростью, в отчаянной мольбе: лишь бы успеть выбраться из этого проклятого дома, пока наркотик не попал в его кровь. Едва это случится — и проснется живой, дышащий монстр. Я уже давно усвоил горький урок, что когда это происходит, нужно быть от него подальше.

Мои пальцы уже лежат на выключателе, как оглушительный грохот из спальни приковывает мое внимание. Затаив дыхание, я приоткрываю дверь ванной и замираю от увиденного. Лампа Тедди разбита вдребезги, а его тело бьется в конвульсиях на кровати. Я уже готов броситься к нему, но стук в дверь заставляет меня замереть на месте. Отступая в темноту ванной, я зорко слежу, как Линкольн переступает порог комнаты.

— Тедди? — зовет он, медленно приближаясь к своему старшему брату.

По тому, как его лицо приобретает призрачную бледность, нет сомнений: он понимает, что происходит в эту самую минуту. Тедди распластан на кровати, захлебываясь собственной рвотой, его кожа обретает уродливый лиловый оттенок. Линкольн не делает ни шагу, застыв и уставившись на почти бездыханное тело брата. Каждое упущенное мгновение отнимает у Тедди глоток жизни.

А он просто смотрит, как тот умирает.

Сделай это, Линк!

Дай ему умереть!

Сделай же это!

Но пока я мысленно приказываю золотому мальчику Эшвилла пойти против своих базовых инстинктов, этот мерзавец вдруг трясет головой и стремительно бросается на помощь брату. Он переворачивает Тедди на бок, и рвота обильно изливается на покрывало, не давая тому задохнуться.

— Я сейчас приведу помощь, Тедди! Я сейчас! — лихорадочно кричит он и пулей вылетает из комнаты.

Я выхожу из ванной, сокращая дистанцию между мной и моим мучителем.

— Он был готов позволить тебе умереть, Тедди. Твоя собственная гребаная плоть и кровь с совершенным удовольствием наблюдала, как жизнь покидает твое тело. Здорово, правда? — присев на край кровати, я смотрю на это никчемное отребье, которое мне приходилось терпеть дольше, чем я был готов. — Ты не достоин. Я думал, что достоин, но нет, — продолжаю я. — Я найду другой путь, Тедди. Увы, это не ты, — я пожимаю плечами и достаю подушку у него из-под головы. — Я найду другой путь.

Понимая, что время на исходе и вот-вот прибудет подмога, я прижимаю подушку к его рту и носу, с упоением наблюдая, как его зрачки расширяются от ужаса. Все его тело снова начинает биться в судорожных попытках вдохнуть воздух. Он так яростно борется подо мной, его руки в панике мечутся из стороны в сторону, но мне каким-то образом удается удержать подушку. Когда его тело замирает, я впервые за долгие годы позволяю себе облегченно выдохнуть.

Свершилось.

Я возвращаю подушку на место, под его голову, бросая последний взгляд на падшего бога. Отвожу челку с его глаз, но не закрываю их. Больное удовлетворение от вида его застывших в панике глаз, смотрящих на меня, с непролитыми в них слезами, — словно теплое, уютное одеяло, окутывающее мою душу.

Услышав громкие шаги, несущиеся к комнате, я бросаюсь к его шкафу, открываю потайную дверцу и успеваю скрыться внутри как раз в тот момент, когда Линкольн вбегает в комнату и зовет умершего брата. Я наблюдаю за ним через двустороннее зеркало.

— Это ты должен был убить его, Линкольн. Ты хотел этого. Я видел, что хотел. А значит, ты так же недостоин. Тедди не скрывал, кем был. Все знали, что он — подлый ублюдок. Ты же, с другой стороны, играешь роль хорошего брата. Но это не так, ведь правда? Ты такой же мерзкий и ничтожный, каким был он. Ты просто лучше это скрываешь. А значит, ты тоже не тот путь.

Но однажды я найду его.

Я обязан.

Я прихожу в себя в оцепенении, со лба градом катится пот, и в памяти всплывает вид рвотных масс Тедди, запятнавших комнату. Я приподнимаюсь с кровати, опираюсь на изголовье, пытаясь загнать в легкие короткие, прерывистые глотки воздуха. Встаю, иду в ванную, плескаю в лицо ледяную воду, смывая с висков тяжелые капли пота. Ухватившись за раковину, я смотрю на свое отражение в зеркале.

Я ведь нашел путь.

Он был прямо у меня в руках, но Линкольн отнял его у меня.

Мне нет дела до остальных.

И никогда не было.

Только до него.

Из-за него я потерял все, что так упорно пытался обрести.

Годы заговоров, жертв, унижений — я сносил все это молча, храня в сердце знание, что победа рано или поздно будет за мной.

А этот проклятый Линкольн вырвал ее у меня.

Я не могу оставить это безнаказанным. Он будет страдать, и когда ему покажется, что уже нет сил, я погашу свет в его глазах — точно так же, как сделал это с его братом.

Узел в груди понемногу начинает ослабевать, плечи расслабляются, и меня наконец окутывает подлинное, безмятежное спокойствие. В отражении мне отвечает улыбка, полная коварства.

Твой судный день настал, Линкольн.

Больше никаких игр.

Никаких загадок.

Ничего.

Все закончится на тебе.

Так, как и было предначертано.

Конец.

Продолжение следует в «Не совершаю зла».