Нелепая смерть. Загадочные и трагичные истории из практики патологоанатома

Глава 49

Дед решил перебраться в хоспис, который размещался в старинном особняке с прекрасным садом. Его мучила одышка, было трудно ходить. Его кровать в хосписе стояла у окна. Сотрудники оказались весьма дружелюбными, и дед был рад, что оказался под их опекой. В последнее время он сильно сдал, но держался молодцом, и чувство юмора ему не изменило.

Дед пробыл в хосписе два дня, когда мне на работу позвонил папа.

— Мне кажется, ему осталось недолго, — сказал он.

— Хорошо, — машинально ответила я.

Клайв отпустил меня без проблем. Я чувствовала себя странно — вот уже почти год работаю с мертвецами, и теперь мне вдруг стало страшно ехать в место смерти. Люк предложил заехать за мной, но я понимала, что должна сделать это сама.

Я добиралась до хосписа целую вечность, ноги отказывались идти, хотя я всем сердцем стремилась к деду. Я шла как во сне и не помню, как добралась.

Уже спустились сумерки, когда я толкнула тяжелую деревянную дверь. Вестибюль был наполнен ароматом лилий. Уборщица протирала комод. Поздоровавшись, я пробормотала что-то о том, что темнеть стало рано.

— Искренне соболезную вашей утрате, мисс Уильямс, — произнесла уборщица.

Опоздала! Из-за своего дурацкого малодушия я еле тащилась и теперь не увижу деда живым! Это было похоже на бред. У меня перехватило дыхание, закружилась голова. Я присела.

Через несколько минут удалось прийти в себя. По деревянной лестнице я поднялась в палату. Шторы были задернуты, но по силуэтам и движению ног под пологом я поняла, что родители уже здесь.

— Пап? — тихо позвала я.

Я чувствовала, что подвела всех. Голова кружилась. Из-за шторы вышел папа. И тут я на миг увидела деда, который полулежал в постели в пижаме, белый как снег, с ввалившимися щеками, закрытыми глазами и полуоткрытым ртом.

Папа обнял меня.

— Хочешь войти? — спросил он.

— Нет! — почти выкрикнула я.

— Хорошо, детка. Мы еще немного побудем. Майкл скоро приедет. Люк не с тобой?

Я не отрывала глаз от качающейся шторы.

— Я буду внизу, — произнесла, как во сне. — Мне очень жаль.

Спускаясь, столкнулась с Майклом.

— Я опоздал? — спросил он.

И тут я разрыдалась. Майкл усадил меня. Некоторое время мы сидели молча. Я чувствовала, что рядом со мной человек, который любит меня, и мне стало немного легче.

Я сказала Майклу, что родители ждут его наверху. Хотела подняться с ним, но что-то не пускало. Просто была не готова. Майкл ушел, но вскоре вернулся. Мы просидели внизу два часа, пили мерзкий кофе из автомата и выходили на холод курить. Запах лилий казался удушливым.

Мы вспоминали прошлое. Когда мы гостили у деда, он всегда говорил, что маленькая птичка рассказала ему, как мы сегодня вели себя в школе и какие оценки получили. Мы тогда верили, что так оно и есть.

Дома ждал Люк, он заварил нам чай. Впервые меня коснулась смерть близкого человека. Сегодня я стала старше.

На следующий день все вопросы, касающиеся похорон, были улажены, поскольку я была знакома с сотрудниками разных ритуальных контор и у меня был выбор. Для некоторых ритуальщиков похороны — просто бизнес, но для иных это было призванием. Я не раз наблюдала, за ними в морге, когда они приезжали за телами. Некоторые даже разговаривали с умершими. В основном же с мертвыми не церемонились — переваливали тела с каталки на каталку, словно мясные туши, пристегивали ремнями и увозили. С такими иметь дело не хотелось. Кроме того, я знала, что важно обращаться в независимую фирму. Многие похоронные бюро принадлежат американской сети, и их интересует только прибыль. В итоге я остановила выбор на Тони из «Фелпс и Стейтон», который в прошлом году занимался похоронами маленькой Лиззи. Родители одобрили мой выбор.

Я подумала, что, раз мне не хватило духу быть с дедом в нужный момент, попрощаюсь с ним как следует хотя бы в ритуальной конторе. Я все еще не могла избавиться от чувства вины. Тони сделал все быстро, сотрудники хосписа также без промедлений подготовили бумаги. Настал день прощания.

Март выдался холодным. В похоронное бюро мы прибыли к вечеру. Мама очень переживала, хорошо ли деда подготовили к последнему путешествию. Контора располагалась через дорогу от больницы. Мама привезла дедовскую колоду карт, пачку сигарет (дед бросил курить, когда заболела бабушка, а до этого был заядлым курильщиком 25 лет) и зажигалку. Все это мы потом положили в гроб.

— Фотографии я брать не стала, — сказала мама у входа в зал прощаний. — Он ведь и без того будет нас помнить.

Когда мы вошли, Тони обратился ко мне торжественно — как к родственнице, а не как к коллеге. Он проводил нас в часовню и сообщил, что оставляет нас и что мы можем пробыть здесь сколько нужно. Сквозь витражные стекла лился приглушенный свет, звучала тихая музыка, пол устилали ковры. И снова лилейный аромат — на этот раз чтобы заглушить запах бальзамировочной жидкости. В центре на постаменте стоял обитый атласом гроб. Нам предложили на выбор три цвета обивки: голубой, розовый и белый. Все выглядели, мягко говоря, так себе. Я остановилась на белом. Кроме того, мне не нравился атласный блеск, но других вариантов не оказалось.

В своем лучшем костюме дед выглядел респектабельно, хотя пиджак стал ему слишком велик. Я знала, что Тони не стал разрезать пиджак на спине, как это делают во многих ритуальных конторах, а заколол его, чтобы лучше сидел. Мама пожелала убедиться, надели ли на деда белье, ведь она сама тщательно приготовила одежду и передала Тони.

Пока дед еще не перебрался в хоспис, пару раз в неделю к нему приходила соцработник, но родители решили, что этого недостаточно. Мама стала наведываться к нему с утра, перед работой — приносила свежую газету, продукты, заваривала чай. Потом забегала днем, а вечером, после шести, наставал папин черед ухаживать за дедом. Он разбирал почту, снова заваривал чай, составлял список покупок и убеждался, что у деда есть под рукой телефон. Однажды дед учудил: вызвал полицию, чтобы та заварила ему чай. По его словам, он «не хотел беспокоить сына».

Итак, мама должна была убедиться, что с дедом полный порядок — только так она могла быть спокойна. Слава богу, белье надели — я уже боялась, что она сама возьмется одевать деда для прощания.

Дед выглядел умиротворенно. Его хорошо убрали — никакого лишнего грима. Даже свет от витражей падал так, чтобы дед предстал в самом достойном виде. Мама сунула колоду карт в верхний карман дедовского пиджака, а сигареты и зажигалку — во внутренний. Мы знали, что эти вещи исчезнут вместе с дедом в огне крематория, но так нам было спокойнее.

Мы провели в часовне около получаса. Говорили с дедом, говорили друг с другом. Когда прощание завершилось, мне стало легче. Мне наконец-то удалось смириться, что деда больше нет. А я-то полагала, что раз работаю в морге, то знаю о смерти все. Как глупо и самонадеянно! Когда смерть коснулась меня по-настоящему, я растерялась, не знала, как поступить; меня это напугало и смутило. Я вспоминала свои разговоры с убитыми горем родственниками. Там все было четко и ясно: я просто выполняла свои обязанности. Здесь же опыт работы санитаром оказался бесполезен, и я не смогла дистанцироваться от происходящего. И даже привычный паб и компания друзей не сулили защиты. Дед умер — и этого уже не изменить.

Продемонстрировала ли я то, что, как мне казалось, все от меня ожидали? Показала ли, что происшедшее меня не страшит, что я понимаю, что подобное случается с каждым из нас? Или я обнаружила свои истинные чувства? Хотела ли я, чтобы все оказалось лишь страшным сном и дед вернулся к нам? Все казалось каким-то неправильным. Я не старалась держаться холодно и отстраненно, но чувствовала, что близкие полагаются на меня и на мой опыт и надеются, что я помогу им пережить это ужасное время.

Но что я могла? Конечно, я разбиралась в «технической» стороне смерти, но ведь все, с кем я имела дело, были для меня чужими. Может быть, не такие уж они чужие?