Попаданка на королевской свадьбе

Глава 13: "Выход в свет, или Как меня одели в живой костюм"

Меня будили на рассвете.

Первое, что я увидела — три горничные, выстроившиеся у моей кровати с выражением лиц, как у палачей, готовящихся к казни.

— Ваша светлость, — проскрипела старшая из них (та, что всегда смотрела на меня, будто я украла её любимую ложку). — Вам нужно готовиться к выезду.

Я приподнялась на локтях, с трудом фокусируя взгляд на окне, где едва-едва розовели первые лучи.

— Сейчас... пятый час утра?

— Четыре сорок пять, — поправила другая, уже раскладывая на стуле что-то стесняющее дыхание.

Я застонала и повалилась обратно на подушки.

— Убейте меня.

— Король запретил, — сухо ответила третья, хватаясь за шнуровку корсета.

Час спустя я стояла как истукан, пока вокруг меня кружил вихрь из лент, булавок и припудренных париков.

Комната утопала в утреннем свете — золотые лучи играли на:

Горах шёлковых тканей (фиолетовых, серебряных, цвета «утренней зари» — что бы это ни значило)

Десяти парах перчаток (от «едва касающихся запястья» до «арестуют за непристойность»)

Целом зверинце брошей (птицы, драконы, что-то с рубиновыми глазами, которое смотрелона меня слишком осмысленно)

— Выбирайте, ваша светлость, — Лилиана (единственная, кто ещё не пытался меня задушить) поднесла к моему лицу две ленты.

— В чём разница?

— Эта — затканная настоящими слезами русалок.

–...а эта?

— Просто шелк.

Я покачала головой, чувствуя, как тяжелеют волосы от бессчётных шпилек.

— Дайте ту, что не плачет.

Ещё тридцать минут — и я уже стояла перед зеркалом, не узнавая себя.

Платье — фиалкового оттенка, с серебряными прожилками, которые искрились при движении.

Причёска — завитки и локоны, увенчанные миниатюрной диадемой (почему-то ледяногооттенка).

Лицо — бледное, с лёгким румянцем (нанесённым, видимо, кирпичом).

— Ну что? — я повертелась, наблюдая, как шлейф плывёт за мной, словно живой.

Лилиана улыбнулась.

— Вы выглядите...

— Как торт на королевской свадьбе?

–...как настоящая принцесса, — вздохнула она.

Дверь открылась без стука.

Он стоял на пороге — всё в том же чёрном, но сегодня мундир отливал серебром, а плащ стелился по полу, будто тень.

Наши взгляды встретились в зеркале.

— Готовы?

Я прикусила губу, чувствуя, как диадема впивается в кожу.

— Нет.

— Идеально, — его губы дрогнули. — Значит, пора.

Карета оказалась черной.

Конечно же.

Глубокого, роскошного черного оттенка, с серебряными узорами, которые переплетались по бокам, как замерзшие ветви. Внутри — бархатные сиденья цвета ночи, испещренныекрошечными вышитыми звездами.

Я замерла на ступеньке, раздумывая, не сбежать ли прямо сейчас.

— Садись.

Эдрик уже ждал внутри, откинувшись на спинку, его пальцы лениво барабанили по темному дереву подлокотника.

Я вздохнула и вплыла внутрь, стараясь не запутаться в собственном шлейфе.

Дверь захлопнулась с глухим звуком.

И началось.

Молчание.

Густое.

Давящее.

Карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях дороги. Я смотрела в окно, где проплывали стены замка, солдаты у ворот, первые горожане, высыпавшие на улицы в ожидании процессии.

Он смотрел на меня.

Я чувствовала этот взгляд — тяжелый, неотрывный, будто пригвождающий к месту.

— Ты можешь перестать, — наконец не выдержала я.

— Что?

— Смотреть. Как будто я собираюсь выпрыгнуть на ходу.

Его брови чуть приподнялись.

— Ты собираешься?

Я скосила глаза на дверцу — массивную, крепкую, с замысловатым замком.

— Нет.

— Тогда нет причин переставать.

Опять молчание.

Я сжала складки платья, чувствуя, как ткань шелестит под пальцами.

За окном мелькали первые лавки, разноцветные флаги, лица — любопытные, оживленные.

А в карете — тишина.

Только:

Тихий скрип колес.

Ровное дыхание Эдрика.

Мои нервы, натянутые как струны.

— Ты должен был сказать мне, чего ожидать, — прорвалось у меня.

Он не ответил сразу.

Потом — едва заметный вздох.

— Ты выйдешь.

— Улыбнешься.

— Скажешь две фразы.

— Вернешься.

Я раскрыла рот, чтобы возмутиться, но карета резко остановилась.

Дверь распахнулась, и шум толпы врезался в нашу тихую крепость, как волна.

Эдрик наклонился ко мне, его губы почти коснулись уха:

— А теперь — притворись, что любишь меня.