Попаданка на королевской свадьбе

Глава 46 "Маскарад с осколками"

Бальный зал сиял так ослепительно, что, казалось, сам Фебус-Аполлон, бог солнца, обиделся бы на такую наглую конкуренцию. Тысячи свечей, закрепленных на хрустальных люстрах размером с небольшую телегу, не просто горели — они ликовали, отражаясь в позолоченных стенах, в полированном до зеркального блеска паркете, в драгоценностях гостей, превращая пространство в один гигантский, переливающийся самоцвет. Высокие окна, украшенные витражами с изображением героических (и откровенно скучных) подвигов предков Эдрика, бросали на танцующих разноцветные блики, превращая вальс в движущуюся мозаику из алых, сапфировых и изумрудных пятен.

Гости, разодетые в пух и прах, кружились в изысканных масках. Были тут маски из павлиньих перьев, от которых чихала половина зала, кружевные сооружения, полностью скрывавшие лица и явно мешавшие пить, и грозные позолоченные штуковины, напоминавшие шлемы древних воинов, только с прорезями для глаз и крошечными отверстиями для носа, через которые их владельцы, должно быть, задыхались. Общая картина напоминала сбежавший зверинец роскошных и слегка глуповатых птиц.

— Ну что, Лис, — прошипел рядом знакомый голос. Марк, облаченный в дорогой, но нарочито помятый камзол, возник из толпы. На его лице красовалась маска в виде… лисы. Ирония была настолько густой, что ее можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он сунул мне в руку бокал с темно-рубиновым вином. — Нравится атмосфера? Пахнет лицемерием, деньгами и потом, запертым под тридцатью слоями пудры. Надеюсь, твой угрюмый монарх оценит наш маленький домашний спектакль. Я даже выучил несколько новых слов для критика.

Я поправила свою маску — черную бархатную, с серебряными узорами, напоминавшими морозные паутинки или нервную систему особенно параноидального паука.

— Главное, чтобы она не почуяла нас раньше времени и не устроила свой собственный, зеркальный спектакль с участием всех присутствующих в качестве статистов.

Марк фыркнул, отпивая из собственного бокала.

— О, не волнуйся. У меня на такой случай припасено три плана, четыре диверсии и один очень грязный анекдот про зеркала. Если что, я «случайно» опрокину тот гигантский торт в виде лебедя прямо на ее сиятельное, фальшивое величество. Уверен, крем отлично дополнит ее белоснежный наряд. Будет похоже на птичий… э-э-э… «подарок».

Я едва сдержала хриплый смешок, который выдал бы меня с головой. В этот момент музыка — томные переливы лютней и флейт — смолкла, как по команде. Глашатай, человек с голосом, способным перекричать бурю, ударил посохом об пол.

— Внимание, благородные гости! Почтенное собрание! Объявляется прибытие их величеств, короля Эдрика, и его обручённой невесты, светлейшей леди Алисы!

Толпа, как одно тело, замерла и раздвинулась, образовав живой коридор от парадной лестницы. И они появились.

Эдрик. Облаченный в темно-синий, почти черный бархатный камзол, расшитый серебряными нитями в виде сложного, колючего узора. Его маска была простой, из полированного стального сплава, без излишеств, только прорези для глаз и жесткая линия рта. Она не скрывала, а подчеркивала — властный овал лица, резкую линию подбородка. Он спускался медленно, с той самой врожденной, хищной грацией, что заставляла замолкать залы. Но даже сквозь сталь я видела его глаза. И в них не было праздничного блеска. Только знакомая, глубокая усталость и то самое напряжение, что я заметила утром.

А рядом…

Она. Алианна. В моём платье.

Том самом, белом, с золотой вышивкой по подолу и рукавам, которое для моей свадьбы с Марком шили десять мастериц месяц. Платье, в которое я так и не облачилась. Оно сидело на ней безупречно. Идеально. На ее лице — изящная маска из белого фарфора, инкрустированная жемчугом, скрывавшая все, кроме самодовольной, сладкой улыбки, застывшей на губах. Она шла, слегка придерживая юбку, кивая направо и налево, как будто раздавала милостыню из собственного великолепия.

— Ну конечно, — прошептала я, и в голосе зазвучала ледяная ярость. — Она же не могла устоять. Украсть надо все. Даже то, что ей никогда не принадлежало.

Марк с силой сжал мое запячко, напоминая о реальности.

— Не сейчас. Держи себя в руках. Дождись своего момента. Как я, когда вижу последнюю бутылку вина, а у меня нет монет. Стратегия и терпение, сестренка.

Король и лже-Алиса спустились в зал. Оркестр снова заиграл — теперь торжественный, плавный вальс. Пары начали кружиться, и скоро Эдрик с Алианной растворились в вихре шелка и масок.

Я не сводила с них глаз. Видела, как его рука лежит на ее талии — правильно, почтительно, но без малейшей теплоты. Его движения в танце были безупречно точными, выверенными до миллиметра, но… безжизненными. Он танцевал не с женщиной, а с обязанностью. С символом. В то время как она, моя двойница, буквально светилась изнутри фальшивым счастьем, прижимаясь к нему так близко, как только позволял этикет, а ее взгляд, скользящий по залу, был полон триумфа.

— Как думаешь, — тихо спросил Марк, наблюдая ту же картину, — он все-таки чувствует? Что там, внутри этой ледяной глыбы? Или он уже полностью купился на эту сладкую сказку?

Я не ответила. Не могла. Потому что в этот самый момент, на середине такта, Эдрик резко, почти грубо, остановился.

Его голова повернулась. Не к партнерше. Не к музыкантам. Через толпу кружащихся пар, сквозь дымку свечного накала и ароматов, его взгляд, острый и внезапно сфокусированный, метнулся прямо в наш угол. Прямо на меня.

Будто мощный магнит, спрятанный у меня в груди, дернул его за невидимую нить.

— О, черт, — прошептал Марк, замирая. — Он что, рентгеновские глаза сквозь маску прокачал?

Но было уже поздно. Алианна, удивленная остановкой, последовала за его взглядом. Ее глаза, видимые в прорезях маски, скользнули по толпе, пока не нашли Марка в его лисьей маске, а затем… остановились на мне. На моей черной, паутинной маске. На моей стойке. На всем моем виде, который, должно быть, кричал ей что-то на уровне древних, магических инстинктов.

Ее идеальная улыбка дрогнула. Потом сползла. В ее глазах вспыхнуло сначала недоумение, затем ледяное, безошибочное узнавание, и наконец — чистейшая, неразбавленная ярость. Ярость хищницы, у которой пытаются отнять добычу.

Пора.

Не глядя на Марка, не думая о последствиях, я медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку к лицу. Зацепила пальцами бархат маски. И сняла ее.

Зал, уже затихавший от странной остановки короля, ахнул. Единым, оглушительным, приглушенным выдохом сотни глоток. Звук был похож на ветер, внезапно ворвавшийся в пещеру.

Я стояла, позволяя свету тысяч свечей падать на мое настоящее, незащищенное лицо. На короткие, темные волосы. На глаза, в которых горела вся накопленная за дни плена ярость и вызов.

Музыка умолкла окончательно. В наступившей тишине, густой, как сливки, мой голос прозвучал четко и насмешливо, заполнив все пространство до самого купола:

— Добрый вечер, дамы и господа. Кажется, у нас здесь возникла небольшая… путаница с невестами. Или, если быть точнее, — я бросила взгляд на Алианну, чье лицо теперь было белее ее маски, — с одной весьма наглой самозванкой.

Игра, как любил говаривать Марк в самые неподходящие моменты, началась. И фигуры на доске только что совершили очень, очень рискованный ход.

Тишина в зале длилась лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно всеобщему разуму, чтобы осознать абсолютную невозможность происходящего, — а затем взорвалась хаосом, сравнимый разве что с падением хрустальной люстры прямо в фарфоровый зоопарк.

Алианна отпрянула от Эдрика, ее лицо, столь безупречное мгновение назад, исказилось яростью. Это была не человеческая злость, а что-то геологическое — будто землетрясение прорвалось сквозь тонкий фарфор.

— Подделка! — ее голос превратился в ледяной скрежет, будто тысяча разбитых зеркал скользит по мрамору. — Стража, схватите эту тварь! Казнить!

Но никто не двинулся с места. Стражи замерли, как парализованные манекены в латах. Один из них даже уронил алебарду с оглушительным грохотом, который прозвучал в мертвой тишине, как выстрел. Все застыли, глядя на диковинку: двух Алис — одну в ослепительном белом, другую в бархатном, поглощающем свет черном. Это было похоже на извращенную живую картину: «Добродетель и Порок», если бы Порок выглядел чертовски уставшим и явно был в своем праве.

— О, мило, — рассмеялась я, и мой смех прозвучал звонко и дерзко, как звон шпор. Я сделала шаг вперед, и мои черные одежды впитали свет канделябров, создавая вокруг меня движущееся пятно пустоты. — Я — подделка? Это богато, особенно от той, что склеена из чужих воспоминаний, осколков зеркал и откровенной, неприкрытой лжи. У тебя даже веснушки на левой щеке не на том месте — я их в четырнадцать сожгла кислотой для травления рун. Неряшливо.

Алианна вздыбилась, как разъярённая кошка, попавшая в ванну. Ее аура исказилась, поплыла.

— Ты — мусор! Пыль под моими каблуками! Тень, которая сейчас же исчезнет!

Она рванулась вперёд — и в этот момент тени вокруг ожили. И не просто ожили, а закишели, как черви в гниющем яблоке. Из углов, из-под бархатных драпировок, даже из складок платьев перепуганных гостей вырвались чёрные, маслянистые щупальца тьмы. Они с хрустом ломающихся стекол и скрипом сгибаемого металла принимали форму — искажённые, дрожащие зеркальные отражения самих гостей, рыцарей, даже слуг. Целая армия кривых двойников.

Её армия. Плагиат в чистом виде.

— Ну конечно, — я покачала головой с видом разочарованного преподавателя. — Не могла же ты сражаться честно. Всегда надо втянуть в свой бардак невинных зрителей. Они же для фона, ясно?

Марк, материализовавшийся из ниоткуда, как всегда в самый неподходящий (или подходящий?) момент, выхватил из-под фалд своего придворного камзола парный кинжал (откуда он только их носит?!).

— Напоминаю пункт три нашего негласного договора, — крикнул он, отбивая теневое копье, которое целилось мне в спину. — «Не устраивать апокалипсис на официальных приемах, особенно в присутствии фламандских послов, которые впечатлительны и склонны к паническим закупкам». У нас тут как раз фламандец в углу, он уже зеленеет.

— Заткнись и прикрой спину! И бока! И мою репутацию, пока ты там!

— Проще новую заработать, — парировал он, но встал ко мне спиной, его кинжалы засвистели, разрывая тени в клочья черного тумана.

Первая тень — кривое подобие самого лорда-канцлера с мечом из спрессованной тьмы — атаковала. Я увернулась, чувствуя, как знакомая, долго спавшая магия пульсирует в жилах, сладкая и яростная. Это было похоже на возвращение домой после долгой, утомительной поездки.

— Ты думала, просто придёшь и всё изменишь? — Алианна парила теперь над полом, её белое платье почернело, как смоль, впитавшую всю ложь зала. — Он уже МОЙ! Его мысли, его сны, его королевство!

Она махнула рукой, и миллионы осколков, висевших в воздухе (откуда они только взялись? А, зеркала…), взмыли, сверкая смертоносными гранями, и помчались ко мне, как стая стеклянных ос.

Я не стала искать сложных заклинаний. Я просто толкнула от себя магией — не огнём, не силой ветра, а чистым, яростным отторжением. Принцип одинаковых зарядов, помноженный на волю. Ощущение было сродни тому, как если бы ты крикнул вселенной: «Отстань!».

Осколки зависли, дрогнули и развернулись с нелепой синхронностью, впиваясь в её собственных тенебриков.

— АГХ!

Крик Алианны был полон не столько боли, сколько оскорбленного недоумения. Это было прекрасно.

— Вот что происходит, — я поймала в полёте один-единственный осколок, игнорируя порез на ладони, — когда слишком увлекаешься игрой в чужие отражения. Они имеют привычку… отражать.

Алианна завыла — звук, от которого зазвенели хрустальные бокалы на столах — и бросилась в атаку лично. Наш следующий удар столкнул нас в центре зала, в эпицентре круга из оцепеневших гостей и бушующих теней.

Она — с когтями из синего стекла, бьющая с яростью загнанной в угол хищницы.

Я — с клинком, сплетённым из собственной ярости и стальных нитей магии, который я выдернула прямо из складок пространства. Эдрик кричал что-то, но его слова тонули в грохоте.

— Он НИКОГДА не любил тебя по-настоящему! — она шипела, целясь когтями в глаза. Ее дыхание пахло пылью и старыми книгами. — Ты была просто удобной случайностью! Сюжетным ходом!

— А ты — ошибкой правописания, — я пнула её в живот, вкладывая в удар всю накопленную за время заточения досаду. — Тупой, кривой и требующей немедленного исправления.

Она отлетела, проломив собой стол со сладостями. Торт в виде павлина пал героической жертвой.

Где-то рядом Эдрик наконец, кажется, перезагрузил мозг, отбросив тень, пытавшуюся надеть на него свою личину, как чулок:

— Алиса?!

— Я здесь! / Я здесь! — мы крикнули хором и одновременно скривились от досады.

— О, великолепно, — Марк, отбивавшийся от целого выводка тенеподобных дам с веерами-бритвами, закатил глаза так, что, казалось, увидел собственный затылок. — Теперь у нас две драматичных королевы. Я даже не знаю, кому теперь подавать утренний кофе с тем убийственным взглядом. Мой ресурс сарказма исчерпан!

Алианна воспользовалась моментом нашей краткой идиотической синхронности. Её коготь, холодный и острый, как сосулька, впился мне в плечо. Кровь, алая и неприлично живая, брызнула на отполированный паркет, где тут же начала впитываться, оставляя темные пятна.

— Видишь? — она засмеялась, и в ее смехе был звон бьющегося стекла. — Ты даже кровоточишь, как настоящая, хрупкая, смертная тварь!

Боль была яркой и жгучей, но она лишь прояснила сознание. Я схватила её за искусно уложенные волосы (мои, черт возьми, волосы!) и с силой, от которой хрустнули позвонки (у меня? у нее?), вдавила её лицо в тот самый паркет, украшенный теперь нашей общей кровью.

— А ты — нет. Ты истекаешь прахом и чужими воспоминаниями. Проверь.

И в этот самый момент зеркальные тени вдруг замерли. Дрогнули. Повернули свои безликие, искаженные головы…

…к Алианне.

Они смотрели на нее. И в их дрожащих контурах читалось нечто вроде… узнавания. Первородного зова.

— Что? Нет! Стойте! Я ваша госпожа! — она забилась в моей хватке, чувствуя, как её собственная магия, как река, меняющая русло, отворачивается от неё, тянется ко мне — к источнику, к оригиналу.

Я встала, превозмогая боль в плече, и вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони. Жест был вызывающе неэлегантен. Истинно моим.

— Ты забыла одну простую вещь, фантом.

— ЧТО?! — ее крик был уже почти детским, полным бессильной ярости.

— Я — настоящая. А значит, у меня есть вес. Плотность. И право первородства над всеми своими бледными копиями.

И с этими словами я не стала колдовать. Я просто… разорвала. Связь между ею и ее армией. Между ложью и силой, которую она украла. Это было похоже на то, как рвешь гнилую ткань.

Зеркала по всему залу взорвались одновременно, осыпая всех безопасным, уже не магическим дождем сверкающей пыли. Тени ахнули — беззвучно, как выходящий пар — и рассыпались в черный прах, оседая на плечи и прически гостей, как траурный конфетти.

А Алианна… Алианна начала разваливаться. Не растворяться, а именно разваливаться, как статуя из плохо обожженной глины.

— Нет-нет-нет-нет! — она хваталась за лицо, но кожа под пальцами трескалась, обнажая не кость и плоть, а пустоту и мерцающие осколки. — Я ТВОЯ ТЕНЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ СЕБЯ! Я — ТВОЯ БОЛЬ, ТВОИ СТРАХИ…

— У меня их и так достаточно, спасибо, — перебила я ее. — И я научилась с ними жить. А тебя… я просто переросла.

Она замерла, и в ее глазах-осколках на миг мелькнуло нечто похожее на понимание. На прощание. Потом она прошептала:

— Он все равно…

— Молчи.

Я хлопнула в ладоши. Один раз. Резко и громко.

Это был не магический жест. Это был финальный аккорд. Точка.

Тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная только тяжелым дыханием и запахом страха, крови и разбитого стекла.

А потом — ЗВОН.

Единый, чистый, бесконечно длящийся звон миллиона разбитых зеркал, который прозвучал… и растворился.

Алианна рассыпалась. Не на тысячи осколков, а на миллионы сверкающих пылинок, которые тут же, извиваясь, испарились в лучах уцелевших канделябров, как последний вздох.

В наступившей тишине я услышала только свист в ушах, стук собственного сердца и чье-то сдавленное рыдание в толпе. И шаги.

Тяжелые, быстрые, уверенные.

Эдрик стоял передо мной. Его парадный камзол был порван, лицо в царапинах, руки в крови (чужой? его? моей?). Он был прекрасен в своем неистовстве. И в его глазах бушевала целая буря: ярость, от которой сжималось сердце, боль, от которой перехватывало дыхание, и…

— ГДЕ ТЫ ПРОПАДАЛА ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ?! — он не кричал. Он рычал. И схватил меня за плечи так, будто хотел и притянуть, и встряхнуть, и никогда больше не отпускать.

Боль от раны дернулась, и я вздрогнула. Его хватка тут же смягчилась, но глаза не сдавались.

Я устало, по-дурацки улыбнулась, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя слабость и легкую тошноту.

— В зеркале. Сидела, смотрела сериал про тебя и мою злобную двойню. Сюжет предсказуем, антураж — ничего, главный герой местами сильно тупил. Долгая история.

Он что-то прорычал — неразборчивое, горловое — и притянул меня к себе. И мир, этот огромный, шумный, опасный мир, сузился до круга его рук, до ритма его дыхания, смешанного с моим, до запаха его кожи, дыма и крови.

— Я так и знал, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Знаешь, как я знал? Потому что она… она никогда не ругалась, когда я путал травы в ее чае. А ты бы прибила меня к стене этим самым чайником.

И он поцеловал меня. Не как принц из сказки, а как человек, только что вернувший себе половину души — грубо, отчаянно и без тени сомнения.

Где-то рядом Марк, сидя на полу среди руин десертного стола и доедая уцелевший эклер, громко застонал:

— Ну вот. Апофеоз. Теперь они оба будут невыносимы. Он — с его «я-знал-что-ты-настоящая» драмой, она — с ее «я-только-что-разорвала-зеркальную-реальность» закидонами. Мне потребуется личный винный погреб, чтобы это пережить.

Но его голос утонул в нарастающем, неловком, а потом все более уверенном громе аплодисментов. Гости, придворные, даже некоторые стражи, опомнившись от шока, хлопали. Сначала из вежливости, потом из благодарности за спасение от теневого кошмара, а потом и просто потому, что стали свидетелями самого эпичного, абсурдного и счастливого скандала за всю многовековую историю королевства. Фламандский посол лил в себя шампанское прямо из горлышка, энергично кивая.

А я?

Я обняла Эдрика за шею, углубила поцелуй, игнорируя боль, хаос вокруг и ироничный взгляд Марка. Потому что наконец-то, после долгой тьмы, бесконечных отражений и лжи…

Я победила. Не только ее.

Я победила сомнение. И вернулась домой.