Попаданка на королевской свадьбе

Глава 27 "Лес, который решил убить"

Тишина была густой, тяжелой, как перед ударом грома. Она длилась ровно три секунды. Ровно столько, чтобы мой гнев успел кристаллизоваться в холодную, опасную решимость.

Потом земля под ногами вздрогнула.

Это был не просто толчок. Это было содрогание, глубокий, недовольный стон самой почвы. Стены нашей кривой избушки заскрипели, застонали, изгибаясь неестественным образом, будто кости огромного зверя, пытающегося встать. Деревянные доски пола под моими ногами приподнялись, разошлись, и из черных щелей полезли корни. Но не обычные корни. Они были толстыми, скользкими, черными как смоль и… шевелились. Медленно, похотливо извиваясь, как щупальца спрута, почуявшего добычу.

— Охренеть, — выдавил Марк, вскакивая на ноги одним резким движением. Его шутливость испарилась, лицо стало острым, сосредоточенным. — Похоже, нашей лесной хозяйке категорически не понравилось, что ты флиртовала с её мужем через магический перископ. Ревнивая тварь.

Я уже открыла рот, чтобы вылить на него всю накопившуюся ярость, но первый корень, самый толстый и быстрый, рванулся к моим ногам со змеиной стремительностью.

Я не думала. Тело среагировало само. Голубые искры, которые до этого лишь подрагивали на коже, вспыхнули ослепительным снопом. Я не направляла их — они вырвались, как чистейший рефлекс отторжения, и рассекли воздух, словно лезвия. Корень, коснувшийся искр, не просто отдернулся. Он почернел, обуглился и рассыпался в мелкую, дымящуюся пыль.

Но следом, из всех щелей, из-под пола, из самых стен, полезли другие. Десять. Двадцать. Бесконечное шевелящееся море.

— Ты там как, сестренка, справишься с этой… ботанической атакой? — Марк отпрыгнул в сторону, ловко пригнувшись под веткой, которая пронеслась над его головой, пытаясь схватить. — Или мне уже начинать писать прощальное письмо?

— А у тебя есть план получше, чем стоять и остроумничать?! — крикнула я, посылая еще один сноп искр, который выжег в наступающей стене из корней небольшую брешь. Но она тут же начала зарастать.

— Бежать — это план? — предложил он, отрубая ножом (откуда он его взял?!) тонкую, цепкую лозу, пытавшуюся обвить его лодыжку.

Бежать. Да. Я рванулась к тому месту, где еще секунду назад была дверь. Но дверь исчезла. На ее месте зияла пасть из переплетенных, шипящих ветвей, из которых сочилась липкая, темная смола, пахнущая гнилью и медвяным ядом. Она дышала на нас горячим, зловонным воздухом.

— Назад! — рявкнул Марк и схватил меня за руку, с силой оттаскивая к центру комнаты, подальше от стен.

Но мы опоздали. Потолок над нами с громким треском вздыбился. Бревна, державшие крышу, изогнулись, как спицы зонтика на ветру, а потом с оглушительным грохотом начали рушиться. Мы отскочили в последний момент, уворачиваясь от падающих обломков и клубков сухой, ядовитой соломы.

И оказались в ловушке. В центре рушащегося строения, которое теперь совсем не походило на избушку. Это был живой, дышащий, злой организм. Кольцо из черных корней, острых ветвей и листьев с краями, похожими на зазубренные лезвия, медленно, неотвратимо сжималось вокруг нас. Воздух стал густым, почти непрозрачным, сладковато-приторным и ядовитым. Он обжигал легкие.

Марк стоял ко мне спиной, его нож блестел в скудном свете, что еще пробивался сквозь руины. Он был готов. Всегда готов.

Я развернула ладони к надвигающейся стене растительной смерти. Внутри все было тихо. Ни страха, ни паники. Только ледяная пустота и в ней — раскаленный шар чистой, необузданной силы. Она наполняла меня, переливаясь через край, готовая к выплеску. К последнему удару. К тотальному уничтожению.

— Ну что, братец, — произнесла я, и мой голос прозвучал странно спокойно в этом аду. — Похоже, дипломатия не сработала. Остается только один вариант — сжечь этот чертов, ревнивый лес до тла. Вместе со всем, что в нем есть.

Марк бросил на меня быстрый взгляд через плечо. На его испачканном сажей и кровью лице расплылась ухмылка. Та самая, бесшабашная, почти радостная, что бывала у него перед самой отчаянной дракой. Он ловко перевернул нож в руке, приняв боевую стойку.

— Наконец-то, — сказал он, — интересное предложение. Давай устроим им праздник огня. Жаль только, выпить нечего.

Первая волна магии вырвалась из моих ладоней не искрами, а целым голубым, ревущим вихрем. Он ударил в стену из корней с такой силой, что воздух затрещал. Древесина не горела — она взрывалась, превращаясь в мельчайшую, дымящуюся пыль, как сгоревшая на раскаленной сковороде бумага. Едкий, терпкий запах гари и смолы мгновенно заполнил пространство, перебивая сладковатую вонь.

— Неплохо для старта! — крикнул Марк где-то справа. Я краем глаза увидела, как он перекатился под аркой из острых, как хирургические скальпели, листьев. Его нож, короткий и верткий, вспорол один из самых толстых корней, ползущих по стене. Из разреза хлынула не сок, а густая, черная, мерзко пахнущая жижа. Она шипела, попадая на древесину, оставляя дымящиеся язвы.

Но лес лишь на секунду отпрянул. Он не сдавался. Он приходил в ярость.

Пол под ногами не просто вздыбился. Он ожил. Гнилые доски скрутились, выгнулись, превратившись в десятки когтистых, деревянных лап. Они впились в мои лодыжки, в икры с силой капкана. Острая, глубокая боль пронзила ноги. Я вскрикнула — не от страха, от ярости — и ответила.

Новый шквал пламени вырвался из меня. Но теперь оно было не голубым. Оно стало ослепительно-белым, раскаленным, как сердцевина солнца в самый знойный полдень. Свет был таким ярким, что на миг ослепил даже меня. Лапы-доски не просто обуглились — они испарились, оставив после себя лишь два обожженных, дымящихся отпечатка на моей коже и головокружительный запах озона и пепла.

И тогда лес взвыл.

Не метафорически, не просто заскрипели бревна. Нет. Раздался протяжный, многослойный, дребезжащий стон. Он исходил отовсюду: из стен, из пола, из самого воздуха. Это был звук, как будто сотни древних стволов одновременно скрипели под невыносимой тяжестью, ломались, но продолжали жить. Звук чистой, бессознательной, растительной агонии.

— Он чертовски живой! — заорал Марк, с силой отрубая упругое, похожее на щупальце, ответвление, которое тянулось прямо к его горлу. — И он в ярости!

— Спасибо, капитан очевидность, я бы не догадалась! — рявкнула я в ответ, но мой сарказм утонул в грохоте.

Потолок, который уже висел на волоске, не выдержал. Массивные бревна, перевитые черными лозами, с оглушительным ревом обрушились на нас. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я вскинула руки вверх, даже не целясь. Магия вырвалась из меня не атакой, а сплошным, выпуклым щитом из того же белого пламени. Бревна ударились о него и зависли в воздухе, объятые огнем, но не падая. Каждая мышца в моем теле напряглась до предела, в висках застучало. Щит дрожал.

— СЕЙЧАС! — закричал Марк.

Мига хватило. Он, пригнувшись, рванул к тому месту, где раньше было заколоченное окно. Теперь там зияла дыра, обрамленная полыхающими в моем щите балками. Он схватил меня за руку и с силой, на которую я бы не подумала, что у него хватит после всего, дернул за собой.

— ПРЫГАЕМ!

Мы вылетели из пылающего, ревущего чрева избушки прямиком в ночной кошмар.

Но это был уже не тот лес, где мы скрывались раньше.

Это был ад, оживший в форме деревьев. Они шагали. Их корни, толстые и скользкие, с мокрым, хлюпающим звуком выдергивались из почвы, оставляя за собой зияющие черные ямы, и переставлялись, как ноги гигантских насекомых. Ветви сплетались в подобия рук с длинными, сучковатыми пальцами. А на стволах, в узорах коры и сращении листьев, появлялись лица. Пустые, без глазниц, с впадинами вместо носов. Но с ртами. Ртами, полными тонких, острых, как иглы дикобраза, шипов, которые клацали в такт нашему бегу.

— Боги… — выдохнула я, застыв на мгновение перед этим шевелящимся, скрипящим легионом.

— Не гляди, беги, черт возьми! — Марк толкнул меня в спину, и мы рванули в единственное видимое пространство — узкий, извивающийся проход между двумя особенно огромными, движущимися дубами.

Но лес дышал нам в спину. Тропинка, по которой мы мчались, зарастала за нами с той же скоростью. Стебли колючего папоротника хватались за ноги, как удавы. Кора на бегущих рядом деревьях шептала — не слова, а шипящие, полные древней злобы проклятия, которые впивались в сознание.

Я обернулась на бегу. Глаза застилали слезы от дыма, ярости и боли. Подняла обожженные, все еще пылающие изнутри руки.

И отпустила.

Я отпустила всё. Весь сдерживаемый гнев, всю накопленную за эти дни в плену магию, всю боль, страх и отчаяние. Я не направляла удар. Я просто разомкнула плотину внутри себя.

Магия вырвалась не потоком, а взрывом. Бело-голубая спираль чистого огня развернулась вокруг нас, как крылья феникса из ада. Она неслась вперед, круша, испепеляя все на своем пути. Деревья не горели — они рассыпались в пепел, не успя даже загореться. Игольчатые рты застывали в беззвучном крике и таяли. Листва испарялась с шипением. На несколько долгих, выстраданных секунд воцарилась оглушительная, благословенная тишина, нарушаемая только треском угасающего пламени и нашим тяжелым дыханием. За нами лежала широкая, дымящаяся черная полоса выжженной земли, усеянная пеплом. Пустота в самом сердце живого леса.

На мгновение, всего на одно безумное мгновение, я подумала, что это сработало.

Потом — Земля под ногами не просто дрогнула. Она завибрировала, затряслась, как в лихорадке. И из черной, выжженной почвы, из-под пепла, полезли…

Кости.

Старые, почерневшие от времени, скрепленные остатками высохших связок. Ребра, позвонки, тазовые кости. Не в анатомическом порядке, а в хаотичной, кошмарной куче. И черепа. Десятки черепов. Они поворачивались пустыми глазницами, скрипя челюстями, полными земли.

Марк, стоявший ко мне спиной, замер, глядя на один из черепов, который медленно, с механической точностью, повернулся к нему.

— Охренеть, — прошептал он, и в его голосе впервые за все это время прозвучал не страх, а что-то вроде благоговейного ужаса. — Кажется, мы разозлили не просто лес, сестренка.

Холодная полоса страха, острее любой боли, пронзила мой гнев.

— А что тогда?! — выкрикнула я, отступая шаг, мои пылающие руки снова поднялись в защитной стойке.

Череп, на который смотрел Марк, раскрыл свою нижнюю челюсть. Скрип кости по кости был ужасающе громким в наступившей тишине.

И он засмеялся.

Это не был человеческий смех. Это было сухое, дребезжащее, безумное клацанье, эхо которого разносилось по выжженной поляне, подхватываемое другими черепами. Оно не несло веселья. Оно несло обещание. Обещание конца, гораздо более древнего и окончательного, чем простая смерть от когтей или яда.