Попаданка на королевской свадьбе

Глава 36 "Игра в тени"

Время в зазеркалье текло не как вода, а как густая, липкая смола — то растягиваясь в бесконечную, однообразную муку, где каждый взгляд на собственное отражение был пыткой, то внезапно сжимаясь в мгновения панического поиска. Я уже потеряла счет всему — дням, часам, ударам сердца. Бесцельно бродя между бесконечных, треснувших отражений, в которых мелькали обрывки знакомых сцен: лица придворных, темные коридоры Лориэна, даже Марк, слонявшийся где-то на окраинах города. Но никогда — никогда! — я не находила того самого, нужного отражения охотничьего домика.

И вот, когда отчаяние начало превращаться в тупое, безразличное оцепенение, и я уже занесла ногу, чтобы в очередной раз, просто от злости, пнуть ближайшее стекло, воздух передо мной дрогнул.

Не просто заколебалось отражение. Сама ткань этого иллюзорного пространства содрогнулась, как поверхность воды от брошенного камня.

— Скучаешь по дому, милая?

Передо мной, в большом, богато обрамленном зеркале, стояла она.

Алианна.

Но не в тронном зале, не в каком-то ритуальном помещении. В моей комнате. В покоях королевы в Лориэне. На ней было мое платье — простое, удобное, из мягкой серой шерсти, которое я носила по утрам. Она стояла посреди беспорядка, который я оставила… сколько времени назад?

Она с видом критика осмотрела комнату, провела пальцем по спинке моей резной деревянной расчески, лежавшей на туалетном столике. Потом подняла с брошенного на стуле пояса, поиграла его кончиками. Ее взгляд упал на мою белую рубашку, небрежно висевшую на спинке кресла. Она подняла ее, прижала к лицу, будто вдыхая запах, и притворно застенчиво прикрыла рот ладонью.

— Как небрежно ты ведешь хозяйство… Твой король, должно быть, в ужасе от таких привычек. Хотя, — она бросила рубашку обратно, — кто знает, может, это его и привлекает? Странный вкус.

Я стиснула зубы до боли, чувствуя, как гнев, жгучий и живой, начинает растапливать лед отчаяния в жилах. Но промолчала. Наблюдала.

Алианна улыбнулась — моей улыбкой, но с добавлением какой-то слащавой, дешевой театральности — и плюхнулась на мою кровать. Не села, а именно плюхнулась, развалившись с преувеличенной, вульгарной небрежностью, которой я бы никогда не позволила себе даже наедине.

— Он, знаешь ли, так мило волнуется, — продолжила она, играя прядью своих (моих!) волос. — Когда я притворяюсь тобой. Вчера за ужином я «случайно» уронила нож. Такой острый, красивой работы… Он аж вскрикнул. И схватил меня за руку. Так крепко… — она сжала свою запястье, и на ее лице появилось выражение сладострастного воспоминания. — Будто боялся, что я поранюсь. Или испачкаю платье. Мило, не правда ли?

Горячая волна чистого, неразбавленного гнева подкатила к горлу, сдавила его. Я уже открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то, что заставило бы ее замолчать, но дверь в комнату на той стороне зеркала тихо открылась.

И вошел он.

Эдрик.

Настоящий. Живой. Плоть и кровь, а не тень, не иллюзия. Он выглядел уставшим до мозга костей — глубокие синеватые тени под глазами, чуть растрепанные, будто он провел рукой по волосам десятки раз за короткий промежуток времени. Но когда его взгляд — этот острый, всевидящий взгляд — упал на Алианну, лежащую на кровати (на нее, притворяющуюся мной), в глубине его глаз вспыхнуло и погасло что-то теплое. Усталое, но теплое.

— Ты не приходила на утренний совет, — сказал он тихо, останавливаясь на пороге. В его голосе не было упрека. Была усталость и… что-то еще. Обеспокоенность.

Алианна (нет, не она, я, она же сейчас была мной, черт бы все побрал!) медленно приподнялась на локте. Она сделала виноватое, сонное лицо, которое я иногда корчила, когда он будил меня слишком рано.

— Проспала, — пробормотала она, хрипловато, как это бывает у меня по утрам. — Опять. Видимо, привыкла к бессонным ночам в лесу.

Он вздохнул — глубоко, из груди. Но в уголках его губ, обычно таких жестких, дрогнула тень улыбки. Снисходительной, почти нежной.

— Ты невозможна.

— Это ты меня испортил, — она (я? нет, никогда!) улыбнулась ему в ответ, и эта улыбка была полна такого наигранного, такого фальшивого очарования, что меня передернуло. И она потянулась к нему рукой.

Эдрик замер на пороге. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти. Будто он боролся с самим собой. С какой-то внутренней командой. Потом он шагнул вперед. Переступил порог.

Я прижала ладони к холодному стеклу своего зеркала-окна, впиваясь в него взглядом, не в силах оторваться, даже зная, что это пытка.

Он подошел и сел на край кровати. Так близко, что их колени почти соприкасались. Он сидел, слегка склонившись вперед, руки лежали на коленях.

— Мне снилось… что ты снова исчезла, — прошептал он, глядя не на нее, а куда-то в пространство перед собой. Голос его был тихим, хрипловатым от невысказанного. — Я искал тебя. Везде. Но лес… он был пустым. И тихим.

Алианна (она, она, ОНА!) медленно, с кошачьей грацией, наклонилась к нему. Ее темные волосы скользнули с плеча и упали на его рукав.

— Я же обещала, что вернусь. И я вернулась. Навсегда.

Он медленно, очень медленно поднял руку. Его пальцы, длинные, со следами старых шрамов, замерли в сантиметре от ее щеки. Он не касался. Он словно боялся, что прикосновение разрушит иллюзию, что она рассыплется в пыль и дым, как те свечи в кабинете.

— Иногда… — он начал и замолчал, проглотив слова. Потом выдохнул: — Иногда мне кажется, что ты… не совсем настоящая. Слишком идеальная. Слишком… похожая на сон.

Мое сердце, замершее было, бешено заколотилось, ударяя по ребрам изнутри.

Он чувствует!

Где-то там, в глубине, его инстинкт, его острый, подозрительный ум шевелятся! Он сомневается!

Но Алианна лишь тихо рассмеялась. Звук был точной копией моего собственного, слегка сдержанного смеха, когда я смущена или не знаю, что сказать. Черт бы ее побрал!

— Я самая настоящая, какая только может быть, — прошептала она и, наконец, взяла его застывшую в воздухе руку. Она прижала его ладонь к своей щеке, закрыла глаза. — Видишь? Теплая. Живая. Твоя.

И тогда он наклонился. Медленно. С бесконечной осторожностью, давая ей — давая мне — время отстраниться, сказать «нет», оттолкнуть.

Я впилась ногтями в гладкую поверхность своего зеркала, пока не почувствовала, как под ногтевыми пластинами что-то хрустнуло. Внутри меня кричало что-то дикое, бессловесное, полное такой ярости и такого ужаса, что мир сузился до этой одной точки — до его лица, приближающегося к ее лицу.

Их губы были в сантиметре друг от друга. Я видела, как он закрыл глаза. Видела, как ресницы Алианны (мои ресницы!) дрогнули.

И вдруг — она резко, почти грубо, откинулась назад.

— Подожди.

Эдрик замер, глаза широко распахнулись. Его брови резко сдвинулись, на лбу появилась складка.

— Что-то не так? — его голос снова стал жестким, настороженным.

Она покачала головой, делая виноватое, растерянное лицо (я никогда в жизни так не выглядела! У меня другое выражение, когда я растеряна!).

— Просто… не здесь. Не сейчас. Вокруг… — она жестом обвела комнату, — …слишком много воспоминаний. Твоих. И… моих. Я еще не совсем…

Он отпрянул, словно его ударили. Я увидела, как по его лицу пробежала быстрая, как молния, тень — боль, разочарование, догадка? — и снова скрылась за маской.

— Конечно. Прости. Я… я не подумал.

Алианна вскочила с кровати и, схватив его отдернутую руку, прижала ее к своей груди, прямо над сердцем.

— Не извиняйся. Никогда не извиняйся за это. Просто… — она посмотрела на него снизу вверх, и в ее глазах (в моих глазах!) стояли навернувшиеся слезы (как она это делает?!), — …давай медленно? У нас же есть время. Всё время в мире.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Но в его глазах, когда он смотрел на нее теперь, читалось явное замешательство. И отстраненность. Стена, которая на мгновение рухнула, снова начала медленно расти.

И я поняла. Поняла, почему она остановила его.

Не потому что боялась, что он почувствует подделку в поцелуе (хотя, возможно, и это тоже).

А потому что за всем этим наблюдала я.

И она хотела, чтобы я видела. Видела его близость, его уязвимость, его почти-поцелуй. Хотела, чтобы я сгорала от ревности и бессилия в своей блестящей тюрьме. Это была часть ее игры. Ее наслаждения.

Эдрик поднялся, кивнул еще раз, какое-то мгновение просто постоял, глядя на нее, потом развернулся и вышел, не бросив больше ни слова. Но на пороге он обернулся. Взгляд его скользнул по комнате, по ней, стоящей посреди нее, и в нем было что-то невысказанное, тяжелое. Потом дверь закрылась.

Алианна дождалась, пока его шаги полностью затихнут в коридоре. Потом ее поза, ее выражение лица мгновенно изменились. Вся показная нежность испарилась, оставив после себя холодное, торжествующее удовлетворение. Она повернулась к зеркалу в комнате — к тому, через которое наблюдала я. Подошла вплотную.

— Нравится спектакль? — ее губы растянулись в улыбке, полной сладкого, ядовитого злорадства. — Он такой… трогательный, когда волнуется. Такая сильная, властная фигура — и дрожит, как юнец, от простого прикосновения. — Она наклонила голову набок. — Интересно, он так же дрожит, когда целует тебя? Или ты для него недостаточно… интересна?

Я не помнила, как бросилась вперед. Помнила только дикий, животный рев, вырвавшийся из горла, и удар кулаком по незыблемому стеклу.

— ВЫПУСТИ МЕНЯ, ТВАРЬ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ВЫРВУ ТЕБЕ ГЛАЗА!

Она рассмеялась. Звонко, весело, как девчонка, которая только что отняла у кого-то самую любимую игрушку. И, не переставая смеяться, провела рукой по поверхности своего зеркала. Не прикосновением, а жестом разрыва. Связь между нашими мирами дрогнула, исказилась.

— Поспеши, Алиса, — прошептала она, и ее голос стал холодным, как лед в глубине колодца. — Или твой милый, трогательный король действительно… безвозвратно станет моим. И это будет так скучно, когда некому будет за этим наблюдать.

Зеркало потемнело. Стало просто черным, непроницаемым окном в никуда.

Я осталась одна. В мертвой тишине зазеркалья, нарушаемой только свистом моего собственного дыхания.

Сжав кулаки так, что ногти прорыли в ладонях кровавые полумесяцы.

Сжигаемая изнутри яростью, белой и чистой, как пламя моей магии.

И впервые за все это время, за все эти бесконечные часы в плену —

До смерти, до самого мозга костей, до дрожи в коленях…

Напуганная. Не за себя. За него.