Попаданка на королевской свадьбе

Глава 19 "Избушка, которая не рада гостям"

Мы бежали, и мои ладони еще пылали призрачным, угасающим голубым светом — будто в них запечатали осколки молнии. Лес, будто разозленный нашей дерзостью, сжимался вокруг, становясь все гуще и злее. Ветки хлестали по лицу с мстительной силой, оставляя на коже горячие, тонкие порезы — точно когти разъяренных кошек. А за спиной, не отставая, плыл тот самый, нечеловеческий вопль, который не утихал, а только обрастал новыми, визгливыми и хриплыми голосами, сливаясь в жуткий хор погони.

— Вот!

Голос Марка был резким, как щелчок. Он рванул меня за руку так, что я чуть не потеряла равновесие. Сквозь стену сплетенных ветвей, словно сквозь грязное стекло, проглядывало строение.

Избушка.

Если это слово можно было применить к этому нагромождению почерневших бревен и кривой соломы. Она стояла, покосившись набок, будто пьяная, стараясь не упасть. Единственное окно, затянутое пылью и паутиной, смотрело на нас пустым, мутным взглядом слепого глаза.

— О, просто восхитительно, — я вытерла тыльной стороной ладони свежую кровь, выступившую на подбородке. — Надеюсь, внутри нас ждет горячий травяной чай, печенье и гостеприимная старушка, которая не станет пытаться содрать с нас кожу, чтобы сшить себе новое одеяло?

Марк лишь фыркнул в ответ. Он не стал стучать. Резким, точным ударом ноги он высадил дверь. Та с надрывным, жалобным скрипом поддалась, будто давно ждала этого.

Нас окутала волна застоявшегося, тяжелого воздуха. В нем смешались запахи: сырая плесень, пыль, сладковатый душок сухих, ядовитых трав и что-то ещё — резкое, металлическое, знакомое.

Кровь.

Конечно, куда же без неё.

Внутри было ещё «уютнее». Одинокая комната. Стол, грубо сколоченный, был завален странными инструментами: изогнутыми ножами с зазубренными лезвиями, щипцами непонятного назначения, склянками с мутным содержимым. Ничего общего с рукоделием. В углу тлел костёр, над которым ещё висела железная чаша, — будто хозяин лишь на минуту вышел. Но главное — стены. Они были испещрены символами, выжженными или нарисованными чем-то тёмным. И когда я на них смотрела, краем глаза мне чудилось, что эти знаки… шевелятся. Медленно, словно черви под кожей.

Я медленно приподняла бровь, переводя взгляд на Марка:

— И ты абсолютно уверен, что это место… безопасно?

Марк уже возился с массивной деревянной балкой, служившей засовом, с силой вгоняя её в скобы. Его лицо было напряжённым, он бормотал что-то себе под нос, слова тонули в скрежете дерева по железу.

— Нет, — бросил он коротко, не глядя на меня.

— Замечательно, — прошептала я без всякой иронии.

И в этот момент снаружи донёсся вой. Не тот, что был раньше. Другой. Более низкий, полный голодной уверенности. И он раздался значительно ближе. Громче.

Я инстинктивно прижалась спиной к холодной, шевелящейся стене, чувствуя, как глубоко внутри, в самых прожилках, та странная сила снова начинает клубиться, нагревая кровь. Это было похоже на кипение.

— Марк, — голос мой звучал тихо, но чётко в наступившей перед новой бурей тишине. — Что это вообще было? В лесу… И это? — Я кивнула на свои руки.

Марк закончил с засовом и обернулся. Его здоровый глаз, блеснув в полумраке, устремился на меня с таким пронзительным, почти болезненным вниманием, что стало не по себе.

— Ты правда не помнишь? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злость, а что-то вроде изнурённого недоумения.

Но ответить ему было не суждено.

Внезапно символы на стенах, по которым я скользнула взглядом, вспыхнули. Не голубым, а густо-алым, как запекшаяся кровь. Свет был коротким, ядовитым.

И тут же за спиной, с той стороны двери, раздался первый удар. Не просто стук. Это был глухой, мощный удар, от которого содрогнулись стены и с потолка посыпалась труха.

Второй последовал почти мгновенно. Дверь затрещала по швам.

Над нависшим грохотом, над воем снаружи, Марк крикнул, и его голос перекрыл всё:

— А может, попробуешь вспомнить БЫСТРЕЕ?!

Дверь сотрясалась под ударами, превращаясь в трепещущий, скрипящий щит между нами и тем, что жаждало войти. А Марк смотрел на меня через всю эту качающуюся комнату, и в его взгляде не было страха перед нападающими. Там была холодная, острая ярость, смешанная с таким глубоким разочарованием, будто я только что снова воткнула ему нож в спину.

— Хватит притворяться, Алианна.

Имя, которым он меня назвал, прозвучало как обвинение. И было чужим.

— Я не притворяюсь! — выкрикнула я, и голос сорвался от ярости и отчаяния, смешавшихся в один клубок.

— Тогда скажи мне, — он сделал шаг, затем еще один, игнорируя грохот за дверью. Его голос упал, стал тише, но от этого только опаснее. Медленным, отчетливым, словно вбиваемым гвоздям. — Какого цвета были обои в твоей спальне, когда тебе было семь лет?

Вопрос застал меня врасплох. Я замерла. Воздух перестал поступать в легкие.

Откуда я, черт возьми, должна это знать? Память — это серое, пустое полотно, затянутое туманом с того самого момента, как я очнулась в лесу. Все, что было раньше — сплошная слепая зона.

— Я... — начала я, и мой голос прозвучал жалко и неуверенно.

— Золотые, — он перебил, не отрывая от меня пронзительного взгляда. Слово было мягким, но оно ударило с силой пощечины. — С вышитыми серебряными лилиями. Искусной работы. Багровый бархат для контраста. Ты ненавидела их. Потому что в полнолуние, когда лучи падали под углом, серебро светилось фосфоресцирующим призрачным светом. И тебе казалось, что лилии — это глаза, и они следят за тобой из темноты. Ты требовала их содрать.

Внутри, глубоко в груди, что-то дрогнуло и сорвалось с места. Не воспоминание — ощущение. Прохладная шелковистость ткани под пальцами. Холодный, немигающий свет, пробивающийся сквозь ночь. Чувство беспокойства, такого острого, что хотелось закричать.

— Это... — я попыталась выговорить, но язык заплетался.

— А в день твоего десятилетия, — он продолжал наступать, его слова, как ледяные капли, проникали сквозь кожу, — ты украла ключи от винного погреба старого графа Фальконе. Выпила полбутылки какого-то темно-красного, терпкого вина, от которого першило в горле. А потом, шатаясь, убежала в ночной сад. Мы нашли тебя на рассвете. Ты спала в фонтане Тритона, обняв мраморную нимфу так крепко, будто это была твоя единственная подруга. Твоё праздничное платье размокло и плавало вокруг, как гигантская лилия.

Я отшатнулась, наткнувшись спиной на стену. Холодное дерево впилось в лопатки. Эти картины... они были не моими. Но почему они вызывали такой сильный, почти физический отклик? Я чувствовала запах старого вина и влажного мрамора. Чувствовала ледяную воду фонтана.

— Ты врешь, — прошептала я, но мой голос предательски дрогнул, выдавая слабость.

Марк ухмыльнулся. Но это не была его прежняя, самоуверенная усмешка. Это было что-то горькое, злое, почти отчаянное.

— Проверь, — бросил он коротко.

И словно по его команде, стена, к которой я прижалась, вдруг стала горячей. Не от огня в очаге — изнутри. Я вскрикнула и отпрыгнула.

Обернувшись, я увидела, что символы на стенах пылают теперь не просто алым, а густым, кровавым свечением. Они пульсировали, как раскаленные угли, и их свет выхватывал из глубокой тени в дальнем углу то, что было скрыто раньше.

Там, прислоненный к стене, стоял большой, покрытый пылью и паутиной портрет в массивной раме. На нем была изображена девочка в синем бархатном платье. Девочка с моим лицом. Но глаза... глаза на портрете смотрели прямо на меня — и в них плескалась та самая, дикая, голубая энергия, что лишь недавно проснулась у меня в руках.