Попаданка на королевской свадьбе

Глава 18 "Лес, который помнит слишком много"

Я пришла в себя с привкусом меди на губах и острой, пульсирующей болью в виске — будто кто-то вогнал туда ржавый гвоздь и забыл его вытащить. Каждый удар сердца отдавался в голове глухим, болезненным звоном.

Прекрасное начало. Просто восхитительно.

Я открыла глаза — и тут же горько пожалела об этом. Мир плыл, расплывался, прежде чем сфокусироваться на картине, от которой похолодело всё внутри.

Мы лежали в глубине леса, который явно не числился в списках мест, пригодных для приятных прогулок или пикников. Это был лес-отщепенец, лес-соглядатай. Деревья, черные и скрюченные, будто старики, застигнутые в середине какого-то постыдного, древнего ритуала, сплетались ветвями в тесный, удушливый полог. Воздух висел густой и тяжёлой пеленой, пахнущей сырой землёй, гниющим деревом и чем-то ещё — словно испарениями из немытой придворной посуды после долгого, извращённого пира. Даже луна, проглядывающая сквозь частокол ветвей, светила здесь как-то криво, неласково, выхватывая из темноты не красоту, а лишь самые неприглядные, искажённые тени.

— Ну что, сестрёнка, нравится наше новое место отдыха?

Голос Марка, хриплый, но насмешливый, разрезал липкую тишину. Он приподнялся на локтях рядом, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови, сочившейся из разбитой губы. Его левый глаз теперь полностью заплыл и закрылся, но ухмылка — та самая, раздражающе самоуверенная, знающая себе цену — осталась неизменной. Она криво сидела на его потемневшем от грязи и синяков лице.

— О, да, — выдавила я, с трудом отрывая спину от холодной, влажной земли. Мои движения были скованными, будто суставы заржавели. Я отряхнула платье, с которого свисало что-то похожее на липкую, серую паутину; она тянулась, как жевательная резинка, оставляя противные влажные следы. — Мечта каждой принцессы, — продолжила я с фальшивой сладостью. — Проснуться в лесу, пропитанном смертью, в компании незнакомца, который с непоколебимой уверенностью утверждает, что приходится мне братом.

— Не утверждаю, — поправил он, вставая с подавленным стоном и потягиваясь так, что все его суставы хрустнули, словно сухие ветки. Он скривился от боли, но не потерял ни грана своей дерзости. — Констатирую факт.

В тот самый момент, как он это произнёс, справа, в густой черноте меж стволов, резко и громко хрустнула ветка. Звук был таким отчётливым, таким намеренным, что у меня перехватило дыхание.

Мы оба замерли, превратившись в две каменные статуи, впившиеся взглядами в темноту.

Тишина. Густая, звенящая, полная ожидания.

Потом — лёгкий, почти неощутимый шелест. Будто что-то крупное и мягкое протискивается сквозь папоротники.

Ещё один. Уже ближе. И уже не шелест, а скорее шуршащий скрежет когтей по коре.

— Вот и долгожданная компания, — прошипел Марк, негромко, но так, что каждое слово прозвучало, как удар хлыста. Он отступил на шаг назад, оказавшись рядом со мной, спиной к спине.

Я вздохнула, глубоко и тяжело, заставляя свои дрожащие, ватные ноги подчиниться и поднять тело. В виске заныла та самая рана.

— Надеюсь, это хотя бы не те самые тени, что втащили нас сюда? — спросила я, и голос мой прозвучал странно отстранённо.

— Хуже, — коротко бросил он, и в его тоне не было и тени насмешки, только холодная, острая готовность.

И тут из сгустка черноты, из-под сплетения колючих кустов, выползло… нечто. Оно не выскочило, не выпрыгнуло — именно выползло. Длинное, гибкое, цвета слепой ночи. Его лапы, слишком тонкие и изломанные в слишком многих, не там положенных суставах, бесшумно перебирали по земле. Пара светящихся точек, лишённых тепла, уставилась на нас.

— О, — тихо выдохнула я, ощущая, как холодная волна страха разливается по животу. Я моргнула, стараясь очистить взгляд от наваждения. — Это, значит, местные… белочки такие?

Марк не ответил. Он резко, почти грубо схватил меня за запястье. Его пальцы были холодными, но хватка — железной.

— БЕГИ, — прорычал он одним только выдохом, и в этом слове не было приказа. Была лишь обнажённая, животная правда.

И мы рванули с места, вгрызаясь ногами в вязкую почву, пока сзади, оставляя шелестящий след, за нами устремилось это черное, многосуставное нечто. Лес сомкнулся вокруг, и кривая луна стала нашим единственным, насмешливым проводником.

Мы неслись сквозь чащу, и лес, казалось, решил показать нам все свои прелести разом, с гостеприимством палача на эшафоте.

Корни извивались под ногами, цепляясь за щиколотки с настойчивостью назойливых поклонников, жаждущих внимания. Невидимая в темноте паутина, липкая и противная, как интриги при королевском дворе, облепляла лицо и руки, плетя на ходу влажные саваны. А воздух — он был густым и сладковато-гнилым, будто кто-то забыл вынести королевский мусор лет триста назад, и тот забродил в глубине этого забытого Богом места.

— Куда мы вообще бежим? — выдохнула я, грудью налетев на низко склонившуюся ветку и спотыкаясь об особенно настырный, покрытый скользким мхом пенек.

Марк не ответил. Он резко замедлил бег, встав как вкопанный, и замер, всем существом прислушиваясь к темноте.

И наступила Тишина.

Не просто отсутствие звука. Глубокая, густая, неестественная тишина. Та, что давит на барабанные перепонки. Даже сверчки, эти вечные болтуны ночи, смолкли, будто по команде. Лес затаил дыхание и выжидал.

— О, просто прекрасно, — прошептала я, чувствуя, как мурашки пробегают по спине. — Наверное, сейчас из-за деревьев выйдет что-то еще более очаровательное, чем наш предыдущий многосуставный знакомец? Просто чтобы поддержать беседу.

Как по заказу, кусты прямо перед нами зашевелились.

Медленно.

Словно что-то не спеша, с размахом, расправляло свои конечности.

Неестественно. Не так, как шевелятся растения.

— Алиса... — только и успел прошептать Марк, с силой увлекая меня за собой, но было уже поздно.

Оно вышло.

Не выползло. Не выпрыгнуло. Именно вышло — медленно и величаво, как актер на сцену. Высокое, слишком высокое для человека, бледное, как подбледоченная луна, с длинными, тощими конечностями. Его пальцы — слишком длинные, тонкие, с суставами, похожими на узлы на старой веревке, — медленно скребли по коре ближайшего ствола, оставляя глубокие, сочащиеся борозды. Звук был похож на скрежет ножа о тарелку, доведенный до совершенства.

— Ну конечно, — выдохнула я с мрачной покорностью, глядя на это воплощение изящного кошмара. — Это же так очевидно — раз уж в лесу должен быть страж, то именно такой элегантный красавчик. Просто конфетка.

Тварь наклонила голову под невероятным углом, словно рассматривая меня с холодным, безжизненным любопытством коллекционера, нашедшего новый экспонат.

А затем рванулась вперед. Не с рывком зверя, а с ужасающей, стремительной плавностью падающего ножа.

Инстинкт втолкнул страх куда-то глубоко. Я зажмурилась, не в мольбе, а просто от омерзения перед этой бледной, скребущей красотой, и инстинктивно подняла руки, как щит.

И мир взорвался.

Но не тьмой, а яростным, ослепительным голубым пламенем. Оно вырвалось не извне, а из самой глубины меня — яркое, жаркое, неудержимое. Сноп искр и чистой, дикой энергии ударил в приближающуюся тварь.

Существо взвыло. Звук был нечеловеческим, пронзительным и полным такой боли, что заставил содрогнуться даже этот проклятый лес. Оно отскочило, барахтаясь, его бледная кожа пузырилась, чернела и слезала длинными лоскутами, как старые, пропитанные плесенью обои.

Я разжала веки, ослепленная собственным светом, и смотрела на свои ладони. На них, в воздухе над кожей, еще плясали и гасли последние искры, отдавая легким, приятным теплом. И внутри, под грудью, где-то в самой сердцевине, что-то дрогнуло, повернулось, проснулось.

Что-то... знакомое. Давно забытое. Как мелодия из детства, которую никак не можешь вспомнить, но чей ритм отзывается в крови.

— Ну вот, — прозвучал голос Марка где-то рядом, но казавшийся далеким из-за звона в ушах. В его тоне не было удивления. Было лишь глубокое, усталое понимание, смешанное с горькой усмешкой. — Кажется, кто-то наконец-то решил проснуться. По-настоящему.