Попаданка на королевской свадьбе

Глава 42 "Запах лаванды и грусти"

Я стояла у высоких, резных дверей королевских покоев, прижимая к груди стопку свежего, накрахмаленного белья, которое пахло лавандой и солнцем. Я сжимала ткань так сильно, что пальцы онемели и побелели.

«Лис! В королевские покои! Перестелить все, от занавесок до простыней! И чтоб ни пылинки, ни соринки! Его величество не терпит беспорядка!» — рявкнула на рассвете Бронислава, и в ее голосе прозвучало что-то вроде зловещего предвкушения. Она, кажется, считала это своего рода наказанием.

Сердце колотилось где-то в основании горла, создавая противный, гулкий стук в ушах.

Глупости, Алиса, — пыталась я себя успокоить. — Сейчас раннее утро. Он спит. Или уже на совете. Он не заметит. Ты — никто. Тень. Служанка.

Я глубоко вдохнула запах лаванды, который почему-то казался сейчас слишком сладким, удушающим, и толкнула тяжелую дверь.

Внутри была… тишина. Глубокая, не нарушаемая даже дыханием.

Полумрак. Шторы еще не раздвинуты.

И… пустая кровать.

Аккуратно застеленная, но пустая. Одеяло лежало нетронутым.

— Ваше величество? — прошептала я автоматически, озираясь.

И тогда я услышала звук. Легкий, едва уловимый шешест страниц, переворачиваемых медленно, почти лениво.

Я заглянула за высокую, деревянную ширму, украшенную резными птицами.

За ней, в глубоком кресле у огромного окна, залитого первыми, розоватыми лучами солнца, сидел он.

Эдрик.

Не король. Не в мундире, не в парадном камзоле. В простой белой рубахе с расстегнутым воротом, темные волосы растрепаны, как будто он провел по ним рукой много раз. Он сидел, поджав под себя ногу, с толстой книгой в старом кожаном переплете в руках. Без короны. Без всей этой тяжелой магии власти. Просто… человек. Уставший, задумчивый, застигнутый врасплох рассветом в своем самом уязвимом состоянии.

Я замерла, как вкопанная, забыв дышать.

Он поднял голову от книги. Не резко. Медленно, как будто возвращаясь из далекого путешествия. Глаза были немного покрасневшими, от недосыпа или от чего-то еще.

— Кто там? — голос был низким, хрипловатым от долгого молчания.

Я резко опустила глаза, снова превращаясь в Лис.

— Лис, ваше величество. Горничная. Белье принесла. Свежее.

Он смотрел на меня несколько секунд, словно пытаясь сообразить, кто такая «Лис» и что она делает в его комнате в такой час. Потом кивнул, негромко:

— Войди.

Я вошла, стараясь ступать как можно тише, скользя по ковру. Сосредоточилась на действиях. Раз-два — сняла покрывало, свернула его. Раз-два — натянула свежую, хрустящую простыню, разгладила ладонями каждую складку. Движения были механическими, я старалась не думать, не чувствовать его присутствие в трех шагах от меня. Но я чувствовала. Весь затылок горел.

Но когда я потянулась за его подушкой, чтобы сменить наволочку, его голос раздался снова, тихий, задумчивый:

— Вы… используете лаванду? В прачечной?

Я застыла, держа подушку в руках.

Черт. Черт, черт, черт.

— Да, ваше величество, — прошептала я, глядя на перья, выглядывающие из шва. — Для… для сна. Говорят, помогает. И… и моль отпугивает.

Он медленно, беззвучно встал с кресла. Я слышала, как скрипнула половица под его ногой. Он подошел ближе, остановившись прямо за моей спиной. Я чувствовала его взгляд, тяжелый и вопрошающий, будто прожигающий ткань моего платья.

— Странно… — он протянул руку и взял подушку прямо из моих окоченевших пальцев. Поднес ее к лицу, закрыл глаза, вдыхая аромат. — Она пахнет… точно так же. Та же пропорция. Такая же… насыщенность.

Мое сердце не просто замерло. Оно, казалось, провалилось куда-то в ледяную бездну под ногами. Я знала, почему. Потому что я всегда просила добавлять в белье именно такую смесь. Не ту, что продавали в городе. Мою собственную. Лаванду, мяту и щепотку полыни. Для ясности снов, говорила я. На самом деле — потому что нравился запах. И я… машинально, по привычке, сегодня утром, пока Бронислава не видела, добавила щепотку своей смеси в чан с лавандовой водой. Глупость. Непростительная, детская, опасная глупость.

Он вдруг выглядел таким… потерянным. Таким далеким от короля, каким я его знала. Он стоял, прижимая подушку к груди, и смотрел куда-то в пространство перед собой.

— Ваше величество? — прошептала я, и голос сорвался.

Он резко опустил подушку на кровать, будто обжегшись.

— Ничего. Заблуждение. Можешь идти. Остальное… оставь.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и почти побежала к двери, хватаясь за холодную бронзовую ручку, как утопающий за соломинку.

— Ваше величество… — обернулась я на пороге. Слова вырвались сами, помимо воли, помимо разума. — Вам… сегодня не по себе? Грустно?

Его глаза, обычно такие скрытые, расширились от искреннего, неподдельного удивления. В них мелькнуло что-то вроде шока.

— Что?

Я поняла, что натворила. Служанка не спрашивает короля о его настроении. Особенно такая невзрачная, как Лис.

— Простите! — я резко, нелепо поклонилась, чуть не ударившись лбом о косяк. — Это не мое дело! Просто… вы выглядите… я пойду.

Я уже выскальзывала за дверь, в прохладную полутьму коридора, когда его голос, тихий, но четкий, догнал меня:

— Да.

Я замерла, не веря своим ушам. Медленно обернулась, заглянув в щель между дверью и косяком.

Он стоял посреди комнаты, теперь уже снова держа ту самую подушку в руках, но уже не прижимая ее, а просто держа, как что-то хрупкое и непонятное. Рассветный свет падал на его профиль, делая резче тени под глазами.

— Сегодня… — он начал и остановился, будто подбирая слова. — Да. Особенно.

Не «особенно грустно». Просто «особенно». Но этого было достаточно.

Наши взгляды встретились через полумрак комнаты и узкую щель двери. В его глазах было не гнев, не раздражение на наглую служанку. Там было что-то другое. Смущение? Растерянность? Признание какой-то странной, внезапно возникшей связи?

Что-то дрогнуло в его лице. Какая-то маска, на мгновение, на одно неуловимое мгновение, сползла.

Но потом он медленно, почти с усилием, покачал головой. Не в ответ на мой вопрос. Как будто отгоняя назойливую мысль, чувство, признание.

— Иди, Лис. Спасибо за белье.

Я не стала ждать повторения. Я вышла. Дверь тихо захлопнулась за мной.

Я прислонилась спиной к холодному камню стены в пустом коридоре. Грудь вздымалась от коротких, прерывистых вдохов. Сжала кулаки так, что боль пронзила ладони.

Он чувствует. Он не просто слепо верит той игре, что разыгрывает Алианна. Где-то в глубине, под слоями надежды, усталости и долга, его инстинкт, его тонкое, опасное восприятие бьет тревогу. Он ощущает фальшь. Несоответствие. И сегодня утром… сегодня утром он был уязвим настолько, что признался в этом почти незнакомой служанке.

А я…

Я вдруг поняла с абсолютной, железной яростью, что больше не могу этого терпеть.

Хватит. Хватит прятаться. Хватит быть тенью, призраком, служанкой с опущенной головой. Хватит наблюдать, как он медленно сомневается, медленно страдает, медленно тонет в ловушке, расставленной из зеркал и лжи.

Он сказал «особенно». Потому что рядом с ним — подделка. И его душа, даже если он сам этого не осознает, тоскует по чему-то настоящему. Даже если это настоящее — колючее, взрывное и вечно готовое спалить его кухню.

Лавандовый запах все еще витал на моей одежде. Запах дома. Моего дома. Который сейчас занимает кто-то другой.

Нет. Больше нет.