Попаданка на королевской свадьбе

Глава 32 "Поцелуй иллюзий"

Я сделала шаг. Еще один. Мои ноги, задеревеневшие от холода пола, отказывались слушаться, но я заставила их двигаться. Эдрик стоял неподвижно, как изваяние, заброшенное в эту каменную гробницу. Его глаза — те самые, что я помнила: темные, пронзительные, всегда скрывавшие мысли за ледяным щитом, — сейчас были беззащитны. В них не было ни холодности, ни усталого раздражения. Только… какое-то невыносимое напряжение. Боль? Отчаяние? Тоска? Нет, что-то другое, более острое. Что-то, что заставило мое собственное сердце сжаться в комок и перехватить дыхание.

— Ты пришла, — прошептал он. Голос был хриплым от усталости, но в нем звучала не та ледяная твердость, а странная, почти болезненная мягкость.

Марк фыркнул где-то у меня за спиной:

— О, боже, теперь он заговорил как главный герой из тех душещипательных баллад, что поют пьяные менестрели под окнами. Дальше будет признание в вечной любви и предложение руки и сердца на фоне горящего замка?

Я проигнорировала его. Все мое внимание было приковано к человеку в дверях.

Эдрик медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку. Его длинные, обычно такие уверенные пальцы, заметно дрожали. На них были ссадины и следы грязи.

— Я так долго… так долго искал тебя. Сквозь чащи, сквозь кошмары… — его голос сорвался.

Еще шаг. Теперь между нами не было ничего. Только пространство, наполненное тревожной тишиной и холодным дыханием камня. Я чувствовала его запах — не парфюма и не крови, а просто мужчины, уставшего до предела, пропахшего потом, дымом и дорогой.

— Это… неправильно, — пробормотала я себе под нос, но слова потеряли смысл. Моя рука, будто сама по себе, вопреки всем крикам разума, поднялась и потянулась к его протянутой ладони.

Его пальцы коснулись моей щеки. Они были теплыми. Живыми. Настоящими. Прикосновение обожгло ледяную кожу.

— Как же ты… прекрасна… даже здесь, в этой тьме… — прошептал он, и его взгляд стал каким-то мутным, завороженным.

И в этот миг что-то щелкнуло в моем сознании. Острая, колючая тревога, перекрывшая все остальные чувства.

Настоящий Эдрик никогда бы такого не сказал.

Никогда. Он был мастером колкостей, молчаливых упреков, ледяных приказов. Он бы скривился, увидев меня в таком виде, бросил какое-нибудь едкое замечание о моем внешнем виде или о том, в какую очередную ловушку я влипла. Он не говорил комплиментов. Особенно таких… вымученных, шаблонных.

Я резко, со всей силы, рванула голову назад, вырываясь из его прикосновения.

— Ты не он, — выдохнула я, и голос прозвучал низко и опасно.

«Эдрик» замер. Его лицо… дрогнуло. Не выражением — самой фактурой. Оно словно поплыло, потеряло четкость, как воск от свечи, поднесенной слишком близко к огню. Черты начали расплываться, глаза потеряли фокус.

— Алиса… — его голос изменился. Из хриплого и уставшего он превратился в скрипучий, неестественный шепот, полный статики и лжи. — Не уходи…

— О, черт, — прошептал Марк, и я услышала, как он отступает за мою спину, занимая позицию. — Вот это поворот. Настоящий сюжетный твист.

Фигура, изображавшая короля, начала распадаться прямо на глазах. «Кожа» на лице и руках потрескалась сетью темных линий, обнажив не плоть и кровь, а нечто черное, вязкое, пульсирующее мерзким, внутренним светом. Одежда обвисла, потеряв форму, превратившись в тень. От человека осталась лишь искаженная, дымчатая пародия.

— Кто ты?! — крикнула я, чувствуя, как глубоко внутри, под грудиной, та самая дикая, голубая магия отзывается на угрозу, клокочет, рвется наружу. Мои ладони запылали знакомым холодным огнем.

Тень, бывшая «Эдриком», не ответила. Она просто закачалась на месте и издала звук — сухой, дребезжащий смешок. И тогда из-за ее дымчатой спины, из самой гущи теней у дальней стены, вышла Она.

Она была высокой, стройной, одетой в платье из той же темной материи, что и ночь за окнами. Волосы — темные, как смоль, ниспадали волнами. И лицо… Боги, лицо. Оно было как мое. Точная копия. Но не совсем. Будто искуснейший мастер скопировал мои черты, а потом добавил к ним чуть более высокие скулы, чуть более жестокий изгиб губ, чуть больше холодного, бездушного расчета в глубине глаз. Это было мое лицо, увиденное в кривом зеркале зла.

— Здравствуй, сестренка, — сказала Алианна. Ее голос был мелодичным, но в нем звучал лед, способный обжечь.

Мир вокруг нас будто выцвел, потерял последние оттенки. Все стало черно-белым, словно мы попали внутрь старой гравюры, иллюстрирующей кошмар.

— Ты… — я не смогла выговорить больше.

— Я, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой же, как моя в минуты самого дерзкого нахальства, только лишенной всякой теплоты, всякой жизни. — Ну разве не очаровательно? Ты так отчаянно пыталась до него докричаться, вырвать его из моего мира… а он, оказывается, уже давно просто моя кукла. Марионетка. Очень красивая и очень… послушная.

«Эдрик», вернее, то, что от него осталось, сжалось у ее ног в клубок черной, шевелящейся тени, как преданный пес.

— Что ты сделала с ним? — голос мой предательски дрогнул, выдавая страх, который я пыталась задавить яростью. — С настоящим?

Алианна сделала легкий, изящный шаг вперед.

— Пока? Почти ничего. Он еще сопротивляется. Ценный экземпляр. Но скоро… — она провела рукой по воздуху, и все зеркала в комнате — большое центральное и десятки меньших, о которых я раньше не замечала, — вдруг ожили. Их поверхности замутились, а затем в каждом показалось отражение. Одно и то же. Эдрик. Связанный толстыми, черными корнями, с окровавленным лицом, с глазами, полными немой, кипящей ярости. Пленник. Трофей. — …он будет только моим. Как и все его королевство. Как и все, что он когда-либо любил. Или ненавидел.

Марк резко, с силой схватил меня за запястье.

— Алиса, нам надо… — он не договорил.

— Бежать? — закончила за него Алианна, и в ее голосе прозвучала сладкая, ядовитая насмешка. — О нет, мои дорогие, незваные гости. Вы уже вошли в мой дом. Нарушили мой покой. Играли с моими игрушками. — Она медленно покачала головой. — Вы останетесь здесь. Навсегда. Станете частью декора. Вечными зрителями моего триумфа.

Она щелкнула пальцами. Звук был тихим, но отозвался гулким эхом по всему залу.

И зеркала… двинулись. Их рамы затрещали, поверхности вздулись, выгнулись наружу. Стекло потекло, как ртуть, формируя длинные, острые, черные как обсидиан лапы, щупальца, когти. Десятки отражений Эдрика-пленника исказились в гримасах боли, а сами зеркала поползли к нам по стенам и полу, со скрежетом и лязгом.

Я увидела лицо Марка — бледное, решительное. Он сжал в руке свой жалкий нож.

— ДЕРЖИСЬ! — закричал он, но его голос потонул в нарастающем грохоте.

Я попыталась поднять руки, выпустить накопившуюся магию, но что-то сдавило мне горло, невидимые тиски стиснули запястья. Тени от зеркал, холодные и невесомые, уже обвивали ноги, тянулись к лицу.

Последнее, что я увидела перед тем, как абсолютная, беззвучная тьма поглотила свет, звук и само ощущение реальности, — это ее улыбку. Алианны.

Точную копию моей.

Но наполненную таким торжествующим, всепоглощающим злорадством, что даже в падающем сознании я поняла — это хуже любой ненависти. Это конец.