После развода. Я (не) вернусь

Глава 14

Андрей

Яркий луч света бьет в лицо, скользит по глазам вызывая тупую ноющую боль.

Несколько долгих секунд я не могу сообразить не то, что где я, а как меня зовут и кто я вообще такой.

С трудом поднимаю слипшиеся веки.

Пи-ипец.

Во рту будто кошки ночевали, башка раскалывается, а перед глазами все плывет.

Оглядываюсь кругом — место кажется смутно знакомым, и с огромным запозданием, словно жидкое стекло доходит мысль:

— Это же твоя новая арендованная квартира.

Жесть.

Ну я и начудил вчера.

Словно мне двадцать лет опять, а самое страшное — это пропуск пар в универе.

Только вот мне давно не двадцать.

Уже очень давно.

И ждут меня не пары в универе, а…

В сознании медленно выстраивается картина: приезд на юг, новое перспективное партнерство, которое под угрозой из-за… ох, ты ж черт, Тани…

Жалобный стон сам собой вырывается из груди.

Хорошо, что я живу один и никто не видит меня в таком виде.

Кое-как отрываюсь от пола и присаживаюсь.

Руки дрожат, мутит. Потираю лоб, покрытый холодной испариной.

Таня-Таня…

Еще одна вспышка — я же вчера ей звонил!

И самое ужасное, что я совершенно не помню о чем мы говорили!

Это же надо было так вляпаться, Воронцов!

Просто позорище какое-то.

Провожу ладонями вдоль тела — я все еще в костюме. В том самом в котором приехал вчера с работы.

— Ох ты ж черт… — мне же на работу надо.

Сколько сейчас вообще времени?

Веки словно налиты свинцом, а в глаза насыпано песку.

Оглядываюсь и замечаю метрах в двух на полу мобильник.

Кое-как переворачиваюсь на четвереньки и еще раз благодарю вселенную, что никто меня не видит в этот момент.

Но точно ли никто?

Застываю на четвереньках.

Вспоминается кусочек вчерашнего вечера, еще до того, как я зачастил за напитками на кухню.

Я же подумывал о том, чтобы познакомиться с какой-нибудь… какой-нибудь… женщиной!

И тут до меня доносится шум смываемой воды в ванной комнате.

Просто жесть.

Картина маслом (Танино, между прочим, любимое выражение! Черт!): я стою по середине комнаты на четвереньках, помятый, опухший, дрожащий…

За что мне все это?

Превозмогаю боль, поднимаю голову.

Так и застываю — как дворняга прям.

Дверь медленно открывается.

Открывается…

И…

Сева!

Кажется, только в этот момент сердце начинает биться снова.

А от резко хлынувшего потока крови в голову все идет кругом перед глазами.

— О, пап, — басит мой уже совсем взрослый сын.

За последние месяцы он здорово вымахал и раздался в плечах.

— Ты… — вижу, что аккуратно подбирает слова. — Уже проснулся?

Хорошего сына воспитали мы с Таней — бережет самолюбие отца.

«Проснулся» — очень милый эвфемизм того, что со мной произошло.

Назвать это состояние «проснулся» — повернется язык только у того, кто тебя действительно любит.

Киваю и откашливаюсь.

— Да, — хриплю я. — Проснулся…

В голове просто миллион вопросов: начиная от того, что было вчера и заканчивая тем, как ты, сынок, тут оказался.

Но есть все-таки вещи поважнее, и я задаю самый главный на данный момент вопрос:

— Сколько времени?

— Восьмой час, — Сева неуверенно подходит ближе. — Пап, ты как вообще?

Теперь в его голосе больше сочувствия. Ну а что, он не глупый парень, не тепличное растение — все понимает.

— Я? Прекрасно. Устал вчера с дороги.

Черт, у меня даже голос дрожит, не говоря о всех остальных частях тела.

Я все еще стою на четвереньках.

Надо собраться с силами и подняться.

На работу надо к девяти, и за это время я должен вновь стать человеком.

Что само по себе звучит сверх амбициозно.

Напрягаю организм и волю. Делаю нечеловеческий рывок и… застываю на корточках.

— Пап, тебе может помочь?

Несколько секунд раздумываю — во мне борется самолюбие с прагматизмом.

— Пожалуй, да, сынок.

Сева придерживает меня за плечи и помогает подняться на ноги.

Ощущение такое, будто я нахожусь на самой-самой вершине Останкинской телебашни. В штормовой ветер.

Придерживаюсь за сына.

Он отворачивает лицо и кривится с улыбкой:

— Блин, па, тебе в душ надо. Срочно. И зубы почистить.

— Намек понял, — и переставляю негнущиеся ходули, которые еще вчера были ногами.

На втором шаге, когда от напряжения сердце готово выскочить из груди, я даю себе клятвенное обещание больше не притрагиваться к напиткам в дорогих бутылках.

Ни за что и никогда.

Клянусь всем чем можно и нельзя.

Останавливаюсь передохнуть, но не хочу показывать своей слабости перед сыном — авторитет отца надо же поддерживать.

Маскирую все вопросом:

— Сев, а ты… как здесь оказался?

Сева усмехается и в этот момент просто копия Татьяны: та же легкая улыбка — таинственная, не злая, не насмешливая, такая — будто только вы двое знаете что-то такое, о чем можно весело посмеяться.

И глаза такие же — в них вспыхивают озорные искорки. Только цвет мой.

— Меня мама прислала.

Что ж, этот ответ из тех, что порождают еще больше вопросов.

— Понял, — киваю и продолжаю забег к душу.

На этот раз делаю четыре шага, прежде чем перевести дух.

— Ты не спешишь?

Вопрос как-то сам вырывается.

Вообще я хотел спросить, как он узнал, где я живу и вообще… но спросил это.

Потому что вдруг осознал, как сильно соскучился по сыну — Таня как уехала в месте с детьми еще осенью, так я их в живую и не видел. Только по видеосвязи.

И теперь мне очень не хочется, чтобы он уходил.

Время, кажется, останавливается, пока я жду его ответ.

— Нет, пап, — улыбается Сева. — Я не спешу.

Незаметно выдыхаю.

А день-то вроде налаживается, нет?