После развода. Я (не) вернусь

Глава 47

Андрей

Голос…

Этот голос за спиной режет пространство, как нож.

Знакомый, сладковатый…

И такой чужой.

— Андрюша, здравствуй, тебя очень непросто найти...

Я оборачиваюсь. И застываю.

К нам, переступая на высоких каблуках по строительной плитке, идет Лиза.

Отголосок другой жизни.

Перевернутой страницы.

Которая отказалась переворачиваться.

Улыбается.

Ее улыбка — выверенный, отрепетированный жест, в котором я не чувствую ни капли тепла.

Она молода, по-прежнему красива — это невозможно отрицать.

Аккуратные черты, уложенные волосы, дорогой костюм.

На какие деньги он куплен — мелькает мысль. Вариантов ответа на этот вопрос не так уж много…

Но сейчас, глядя на нее, я не вижу красоты.

Смотрю сквозь нее и вижу пустоту.

Смазливую, нарядную оболочку, за которой — ничего.

Ни острой живости ума, которая сводит меня с ума в Тане.

Ни огня, который исходит откуда-то изнутри — из сердца, из души.

Ни той внутренней силы, которую излучает Татьяна даже в своем молчании.

Мысль бьет в висок, тупая и тяжелая, как молот: как?

Как я мог променять Таню на…? На эту куклу с пустыми глазами?

Что тогда со мной случилось?

Что за дурман ударил в голову?

Кажется, это была не страсть, не любовь, а какое-то ослепление, помутнение рассудка.

Упоение собственной молодостью, которой уже не было?

Жажда доказать себе, что я еще могу?

Идиот. Слепой, самовлюбленный идиот.

Я променял алмаз на блестящую стекляшку.

Взгляд сам переключается на Таню.

Вижу, как кровь отливает от ее лица, оставляя кожу фарфоровой, почти прозрачной.

Она не двигается, застывает, как изваяние.

Только губы чуть сжаты.

А в глазах, которые только что светились, теперь — лед.

Она смотрит на Лизу брезгливо, с таким презрением, что Лиза должна была бы сгореть от стыда...

Но не сгорает.

Она подходит ближе.

Уверенно, без тени смущения.

— Здравствуй, Андрей, — снова говорит она, слащаво растягивая слова.

Я не могу вымолвить ни звука. Горло пересохло.

— Я тебя искала. Решила важный вопрос, — она переводит взгляд на Татьяну, и в ее глазах мелькает торжество хищницы. — Ой, извините, мы, наверное, вас отвлекаем.

Татьяна молчит.

Ее молчание — громче любого крика.

— Лиза, не сейчас, — силюсь я выдавить из себя, но голос звучит глухо.

— А когда же? Ты же все время занят, — она делает шаг ко мне, сверля Татьяну взглядом. — Я вот хочу узнать у тебя: собираешься ли ты участвовать в жизни своего сына или нет?

Каждое ее слово — как удар хлыста по Тане.

Я вижу, как она чуть вздрагивает.

Меня охватывает дикая, животная потребность защитить ее, закрыть собой от этой экзекуции.

Но я же…

Я и есть — подручный палача…

Я — причина боли.

Чувство вины разъедает изнутри — ядовитое и удушающее.

— Я уже говорил, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Давай установим официально отцовство, и тогда все обсудим. Дай мне хоть увидеть ребенка...

Улыбка Лизы становится шире, торжествующей.

Она с наслаждением ловит меня на слове.

— О, это уже сделано! — весело объявляет она и принимается рыться в сумке.

Сердце замирает.

Она достает два листа, разворачивает их и размахивает перед моим лицом, как флагом своей победы.

Я вижу печати, штампы.

Свидетельство о рождении.

И вторую бумагу — но не успеваю разглядеть.

Мир становится черно-белым и вздрагивает разом.

— Вот, смотри, — тычет она пальцем в графу «отец». Там мое имя. — Все официально, милый. Так что больше никаких отговорок. Малышу очень нужен любящий папочка.

«Малышу».

До этого мгновения я все еще где-то в глубине надеялся, что это розыгрыш, манипуляция.

Но это слово, «малыш», ставит точку. Это не абстрактный «ребенок». Это сын. Мой сын.

В голове просто вихрь…

И я не успеваю ничего сообразить или обдумать, как Таня срывается с места.

Резко, словно ее отбросило взрывной волной.

Она не бежит — идет. Все еще уверено, гордо — как королева…

Но ее фигура становится сосредоточением боли и печали.

— Таня! — резко оборачиваюсь к ней, забыв про Лизу, про бумаги, про все.

Она оборачивается на полпути.

Лицо — маска спокойствия, но в глазах — сломанные ледяные осколки.

В них столько боли, что я готов провалиться сквозь землю.

— Я вижу, у тебя есть дела поважнее, — говорит она тихо, но каждое слово отчеканено и режет слух. — Поздравляю с ребенком.

В ее голосе нет истерики.

Там есть что-то гораздо худшее — ледяное, выжженное разочарование, причиной которого являюсь я сам.

Только я.

Я виноват во всем.

Развернувшись, она уходит.

Я остаюсь стоять с Лизой.

С ее дурацкими бумагами и с осознанием, что только что рухнуло все, что с таким трудом начинало оживать между нами снова.