После шторма

28

Кейдж

У меня был адский день в клинике. Клиенты шли один за другим без перерыва, и закончился день визитом Марты Лэнгли. Она сказала, что Максин в депрессии, отказывается есть, и она уже не знает, что делать. Решила отдать ее в приют для свиней в нескольких городах отсюда.

Иногда мне казалось, что я больше терапевт, чем ветеринар. И Грейси, вопреки надеждам, так и не вернулась к своему прежнему состоянию. Да и я тоже. Даже над Бобом больше не хотелось шутить — мы с Грейси были такими же жалкими, как он. Никто из нас в последнее время не находил в себе сил делать хоть что-то.

Я предлагал Грейси покататься верхом, но она отказалась. Единственное, чем она теперь занималась, — рисовала. Мрачное небо, летающие птицы... Все это начинало меня тревожить. Я попросил маму прийти к ней сегодня после школы. Возможно, я все преувеличивал, но мне было по-настоящему страшно за свою девочку.

Когда я подъехал к школьной очереди, и кто-то открыл заднюю дверь, Грейси взвизгнула:

— Максин?

Ах да. Кажется, я не упомянул, что забрал поросенка домой и сказал Марте, что мы ее усыновим? Хотел я этого или нет — она стала частью нашей чертовой семьи.

И, признаться, я по ней скучал, даже несмотря на то, какая она головная боль.

Пустота в сердце, конечно, была из-за женщины, которую я любил и которая теперь жила на другом конце страны. Но если возвращение Максин могло хоть немного облегчить грусть моей дочери — я сделаю это.

— Пристегни ремень, и я все расскажу, — сказал я, махнув учителю, и посмотрел в зеркало заднего вида, наблюдая, как Максин глухо урчит и обнимается с моей малышкой.

— Она просто в гости, пап?

— Нет. Теперь она будет жить с нами насовсем.

— Прямо как Боб Соленосос? — ахнула Грейси. Это была первая настоящая улыбка, которую я видел у нее с того самого дня — дня аварии и дня, когда мы оба попрощались с Пресли.

Я не знал, остатки ли это травмы, или все дело в том, что она скучала по ней. Может, она никогда и не справится с этим — как и я когда-то.

— Точно. Боб Соленосос Рейнольдс и Максин Лэнгли Рейнольдс теперь официально члены нашей семьи. Но кое-что изменится. Дядя Хью и дядя Финн помогут мне в выходные построить для нее нормальный загон. В доме она будет жить в грязевой комнате, мы установим надежные ворота. А в хлеве, который уже готов, будет место и для нее рядом с остальными животными.

— Я рада, что она будет жить с нами, папа.

— Да? А я рад, что ты рада. А еще к тебе сегодня заглянет бабушка.

— Хорошо.

Все дело было в ее глазах. Именно они все и выдавали. Даже с этим толстым поросенком рядом на заднем сиденье, ее глаза говорили за нее.

У нее было разбито сердце.

Я слишком хорошо это знал, потому что каждый раз, когда смотрел в чертово зеркало, видел то же самое выражение у себя.

— Расскажи, как прошел день, — сказал я, когда мы свернули на нашу улицу.

— Нормально.

Это на языке Грейси означало: «Не хочу об этом говорить». Я уважал это. Сам-то я тоже не особо был настроен разговаривать.

Мы въехали в гараж и зашли в дом, где мама как раз раскладывала печенье на тарелку. Она знала, что я переживаю за Грейси, и я знал, что она тоже. Прошло уже три недели с тех пор, как Пресли уехала, а моя дочь все еще была не в себе.

— Привет, Грейси! Я принесла тебе печенье, — сказала мама, обняв внучку.

— Привет, бабушка. Максин снова с нами, — ответила Грейси, положив рюкзак на стул.

— Слышала. Ты, наверное, очень рада, да?

Грейси кивнула и отказалась от печенья.

— Я сейчас не голодна. Можно я пойду рисовать, папа?

— Конечно. Почему бы тебе не показать бабушке, что ты рисуешь?

Серое небо и черные птицы — бесконечно. Это пугало. Может, мама сможет убедить ее добавить немного солнца или хотя бы радугу какую-нибудь.

Они ушли наверх, а я занялся уборкой в грязевой комнате, готовя ее к новому жильцу. Хью должен был на неделе заехать за деревом, и мы вместе сделаем ворота, чтобы Максин можно было там оставлять, когда она не бегает по дому. Он с Финном также вызвались помочь построить для нее в выходные более просторный загон на заднем дворе.

Я закончил с уборкой, вытащил из морозилки пиццу и сунул в духовку. Больше ни на что сил сегодня не было. Добавлю морковку и брокколи на гарнир, чтобы не чувствовать себя полным отцом-неудачником.

Мама с Грейси провели наверху несколько часов и вернулись вниз с целой стопкой рисунков.

— Присоединишься к нам на диване? — спросила мама.

Грейси села рядом с ней, а я устроился в кресле напротив.

— Ты повеселилась, рисуя? Я поставил в духовку твою любимую пиццу. Решил, что сегодня обойдёмся простым ужином.

Она кивнула и протянула мне несколько рисунков. Все они были одинаково мрачными: серое небо и три черных пятна в небе — как зловещие облака смерти.

— Класс, — сказал я, делая вид, что рад, хотя на деле это было просто максимально депрессивно.

— Расскажи папе, что изображено на рисунках, — сказала мама, отодвигая волосы с лица Грейси.

— Это наша семья.

Господи. Если это семейный портрет, то как отец я явно облажался.

Я бросил взгляд в окно — снова шел дождь. Может, все это просто отражение погоды.

— Понимаю. Эти черные пятна — это мы?

— Это птицы, папа. Я и Пресли — вороны. Нам нравится свободно летать на наших лошадях. А ты тоже ворона, потому что хочешь быть рядом с нами.

Три птицы.

Три чертовы вороны.

Я пристально вгляделся в рисунок.

— А почему небо все время мрачное? Ты ведь помнишь, что иногда солнце тоже светит, да?

— Небо серое, потому что у нашей семьи сейчас буря. Потому что мы не вместе.

Мама подняла бровь и взглянула на меня — мол, я неправильно понял посыл.

Серьезно? Теперь я должен был стать тонким ценителем искусства?

Я думал, что это просто депрессивный рисунок с черными пятнами и бесконечно серым небом.

Но это был удар в живот. Только по-другому.

— Но ты же знаешь, что Пресли здесь не живет? — осторожно сказал я.

Она кивнула.

— Я хочу, чтобы мы все жили вместе. Пресли любит нас. Она сама мне сказала. А мы любим ее.

— Я знаю. Но этого не всегда бывает достаточно, малышка. — Я поднялся и пересадил ее к себе на колени, усевшись рядом с мамой. — Я знаю, что это больно. Мне тоже больно. И уверен, ей сейчас не легче.

— Мне не нравится, что она совсем одна. Я знаю, что она сильно скучает. Я звонила ей с твоего телефона, когда ты был в душе пару дней назад. И она мне сама сказала.

Я опешил. Грейси обычно всегда мне все рассказывала. Не просила разрешения на звонки? Обычно она подходила и просила показать, как позвонить бабушке или дядям. Один раз позвонила Пресли, когда я сидел с ней на диване. Но ей, черт подери, пять лет. С каких пор она стала такой сообразительной?

— Нельзя брать папин телефон без спроса.

Она пожала плечами, как будто это уже не важно и обсуждать нечего.

Что, черт возьми, вообще происходит?

Мама усмехнулась и перевела взгляд с нее на меня:

— Расскажи, почему ты позвонила ей и почему не сказала об этом папе.

— Потому что я скучаю. И мне больно. А папа не хочет об этом говорить. И Пресли сказала, что ей тоже больно.

— Дело не в том, что я не хочу говорить, — признался я. — Я просто не знаю, как все это исправить.

— Знаешь, что говорит миссис Клифтон, когда не знаешь, что делать?

Если бы мне платили по пятицентовику за каждый раз, когда кто-то цитирует мать твою миссис Клифтон со всей ее глубокомысленной детсадовской философией, я был бы чертовски богатым мужиком.

— Что она говорит? — спросил я, морально готовясь к какой-нибудь напевной чепухе вроде «в радуге ты найдешь горшочек золота».

— Она говорит, может, ты просто слишком много думаешь.

Гениальный совет, миссис Клифтон.

А что, если ты не знаешь, что делать — просто вообще не думать?

— То есть… мы не должны думать, как все исправить? — я уже устал от этой загадочной философии.

— Не надо все усложнять, — сказала моя дочь, приподняв бровь и глядя мне прямо в глаза. Она явно унаследовала от бабушки ее дар к терапии и теперь вызывала меня на откровенность.

Но при этом не «думай слишком много».

Или вообще не думай, если я все правильно понял.

— Ладно. Не буду все усложнять. — Что бы, блядь, это ни значило.

— Папа, — сказала она, положив ладонь мне на щёку, — миссис Клифтон говорит, что ответы — простые.

Ну конечно. Вот только миссис Клифтон ни черта не знает о моей ситуации, так что не ей рассуждать, насколько все просто.

— Знаешь, в жизни и правда некоторые вещи решаются просто. Максин, например — все было понятно. Лэнгли собирались отдать ее на ферму, а я знал, что ты хочешь, чтобы она жила с нами. Вот и все. Просто. Миссис Клифтон — гений.

Мама усмехнулась, и Грейси улыбнулась — за это я был искренне благодарен.

— Он старается, милая, — сказала мама. — Расскажи нам, как ты думаешь, можно исправить то, что ты, папа и Пресли такие грустные?

— Это просто. Мы хотим быть вместе — значит, должны быть вместе.

Я сжал челюсти так сильно, что в висках зазвенело, и мысленно пообещал, что при следующей встрече с миссис Клифтон обязательно выскажу ей все. Не все можно починить. Не каждая проблема имеет решение.

— Это не так просто, малышка. — Я сказал жестче, чем хотел.

— А вот и просто. — Ее взгляд смягчился, и я уставился в эти ее карие глаза. Я бы весь мир отдал, чтобы сделать эту девочку счастливой. — Если Пресли пока не может переехать сюда, тогда мы должны переехать туда. Потому что без нее нам не весело.

Я замер, ошеломленный:

— У тебя тут вся семья. Бабушка, дедушка, тети и дяди.

— Но они не живут с нами в доме. Тетя Бринкс, например, иногда тоже живет в Нью-Йорке, как Пресли. Но мы все равно часто с ней видимся. Правда, бабушка? Мы же можем приезжать в гости часто?

Мама улыбнулась, и в ее глазах стояли слезы.

— Конечно, милая. Ты абсолютно права. Я сама уехала от своей семьи, чтобы быть с дедушкой, когда мы решили пожениться и создать свою семью.

Я все еще переваривал услышанное.

— Но у тебя тут школа.

— Уверена, в Нью-Йорке тоже есть школы. А ты сможешь быть там доктором для животных.

Я посмотрел на маму, и она кивнула.

— Жизнь коротка, Кейдж. Счастье важнее, чем твой почтовый индекс. У тебя очень мудрая дочка.

— У нас же есть свинья и собака. А как же наш дом? — спросил я, пытаясь понять, какого черта у них все так легко сложилось в голове.

— Пресли нравится здесь. У нас может быть дом и тут тоже. Может, когда она закончит свою работу, мы вернемся обратно и будем жить рядом с бабушкой и дедушкой. Но я скучаю по Пресли. И, по-моему, она скучает по нам, папа.

— Мы просто возьмем и уйдем от своей жизни здесь, вот так? — спросил я, переводя взгляд с дочери на мать.

— Ты не уходишь от своей жизни, Кейдж, — спокойно ответила мама. — Ты идешь ей навстречу. Бобу будет нормально и в городе. Он и так не особо любит бывать на улице. А ты сможешь найти домик за городом, неподалеку от Нью-Йорка. Или мы с папой заберем Максин, сколько понадобится. У меня к тебе только один вопрос.

— Какой?

— Ты счастлив здесь без нее? Не зацикливайся на всех причинах, почему это не сработает. Просто ответь: ты можешь жить без Пресли?

— Нет. — Это был простой ответ, когда сводилось все к сути. Я плохо ел, плохо спал. Просто существовал, стараясь быть рядом ради Грейси. Но чему я ее этим учил? Смиряться, потому что перемены — это сложно? Что за пример?

Я хотел, чтобы Грейси жила по-крупному, любила всем сердцем и шла за каждой своей мечтой, какой бы она ни была.

— Ты хочешь переехать в Нью-Йорк, чтобы быть с Пресли? — спросил я, глядя ей в глаза.

— Да. Я хочу, чтобы мы были вместе, как настоящая семья. С тех пор как она уехала, мне не по себе.

— Мне тоже.

— И что мы теперь будем делать, папа? — прошептала она, прижавшись щекой к моей груди.

— А вот что мы сделаем. Мы поедем за нашей девочкой.

Грейси вскочила с места:

— Правда?

— Думаю, да. Ты со мной?

— Конечно, я с тобой, папа! Поехали за недостающим кусочком наших сердец!

Черт, моя девочка была мудрее многих взрослых.

И теперь, когда у нас появился план, мне хотелось тут же запрыгнуть в самолёт.

— Отлично. Завтра утром вылетаем. Устроим ей сюрприз на работе.

— Я обожаю сюрпризы! — закричала Грейси.

Обычно я терпеть не мог сюрпризы.

Но этот… этот я был готов поддержать.