Правила помолвки

8

МЭДДИ

Когда Мейсон заезжает за мной утром, он не один. Дик сидит на водительском сиденье большой черной машины, припаркованной у моего дома, и смотрит на меня через лобовое стекло с довольной ухмылкой.

Тем временем Мейсон стоит на моем крыльце с таким грозным видом, что любая другая женщина умерла бы от страха.

Но меня он не пугает. Я привыкла к его вспышкам гнева и уже собралась с духом. К тому же, наверное, за это я получу очки от Всевышнего, так что это беспроигрышный вариант.

Стоя в дверях, я улыбаюсь Мейсону и весело говорю: — Доброе утро!

— Привет. — Он бросает на меня такой взгляд, словно его вот-вот стошнит. Я произношу: — Если бы я знала, что от розового цвета тебя тошнит, я бы надела что-нибудь черное.

Он поднимает взгляд и обжигающе смотрит мне в лицо.

— Спорим на миллион баксов, что у тебя нет ничего черного.

Мне нужно немного подумать.

— Я почти уверена, что у меня есть черная юбка, которую я храню для похорон.

Я выхожу на крыльцо и запираю входную дверь. А когда оборачиваюсь, Мейсон смотрит на мои волосы так, словно в них ползает большой вонючий жук. Я кладу ключи в сумочку и смущенно поправляю пучок.

— Что?

— Ничего.

Я изучаю выражение его лица.

— Правда? Потому что это, — я показываю на его лицо, — очень похоже на ложь.

Мейсон переминается с ноги на ногу, сжимает и разжимает руки, как будто не знает, что с ними делать. У меня такое чувство, что он сдерживает себя от того, чтобы что-то не сказать, прилагая колоссальное усилие воли.

— О, — смеюсь я. — Дай угадаю: пучок тебе нравится так же сильно, как розовый цвет. К счастью для меня, ты не можешь выбирать. Мы готовы идти?

Он молчит и просто стоит, глядя на меня. Я смотрю мимо него на машину. Когда Мейсон поворачивает голову, чтобы проследить за моим взглядом, ухмылка Дика исчезает, сменяясь хмурым выражением.

— Все в порядке?

Мейсон снова поворачивается ко мне и тоже хмурится.

— Ага.

Я вздыхаю и скрещиваю руки на груди.

— Помнишь, что я говорила о честности?

Он раздраженно выдыхает и проводит рукой по волосам.

Судя по всему, он нашел расческу, потому что сегодня его непослушные локоны уложены и зачесаны назад блестящими темными волнами. Мейсон также побрился и надел белую рубашку на пуговицах в сочетании с джинсами. И она даже заправлена.

Зверь почти похож на человека.

— Мы немного повздорили по дороге. Ничего страшного. Забудь об этом.

Он разворачивается и уходит, громко топая по ступенькам крыльца и по подъездной дорожке. Затем распахивает заднюю дверь машины, забирается внутрь и захлопывает дверь.

Я стою на крыльце, скрестив руки на груди, пока он снова не открывает дверь и не выходит на улицу. Стоя там, Мейсон кричит через весь двор: — Ты идешь?

Я качаю головой.

Он снова кричит: — В чем проблема?

Я не двигаюсь, разве что сгибаю палец.

Мейсон раздраженно вздыхает и направляется обратно ко мне, пока снова не оказывается на крыльце передо мной — почти два метра ощетинившегося, невоспитанного мужчины, который ждет, когда я заговорю, с нетерпением ребенка.

Спокойным тоном я произношу: — Джентльмен провожает даму до машины и помогает ей сесть, прежде чем сесть самому.

Когда Мейсон открывает рот, я перебиваю его, прежде чем он успевает выкрикнуть какую-нибудь грубость.

— Я понимаю, что это не свидание. Однако, как твой коуч по взаимоотношениям, я должна отметить, что ни одну достойную женщину не очарует то, что она будет ходить за тобой по пятам, как собачка. Давай начнем сначала, хорошо?

Мейсон некоторое время скрежещет зубами, пока не становится ясно, что желание убить меня прошло и он снова может говорить.

— Извини. Я не привык… Обычно мне не приходится… — Он переводит дыхание, затем выпаливает: — Я не джентльмен, ясно? Я больше похож на гребаного волка!

Более правдивых слов и быть не могло.

— Джентльмен — это волк, только терпеливый. Наличие хороших манер не означают, что ты кастрирован, это просто значит, что ты обуздал своего внутреннего зверя. Это значит, что ты сам решаешь, когда спускать его с поводка. И спасибо тебе за извинения и за то, что не ругаешься. Я ценю это.

Мейсон моргает, глядя на меня. Один раз. Медленно. Затем он говорит: — Если джентльмены — волки, значит ли это, что леди — кролики?

Я смеюсь.

— Не говори глупостей! Настоящая леди — самое свирепое существо, которое ты когда-либо встречал.

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— Я начинаю это понимать.

После того как я сообщаю Дику адрес, мы едем к месту назначения в тишине. Это одна из тех тревожных тихих минут, когда вокруг тебя не просто тишина, а множество невысказанных слов и бурных эмоций, которые, словно птицы из фильмов Хичкока, мечутся в воздухе.

Дик так часто поглядывает на меня в зеркало заднего вида, что я наконец поднимаю брови и вопросительно смотрю на него. В ответ он подмигивает, а затем снова сосредотачивается на дороге и хмурится.

Мейсон, в свою очередь, смотрит в окно так, словно вид, открывающийся перед ним, оскорбителен лично для него, и ему хочется выпрыгнуть из машины и придушить каждую щебечущую птичку и спилить каждое цветущее дерево.

К тому времени, как мы останавливаемся на парковке, мне уже хочется выпить чего-нибудь крепкого.

Глядя в лобовое стекло, Мейсон удивленно восклицает: — Подожди. — Он в ужасе смотрит на меня. — Мы же не собираемся туда ехать, верно?

— А что, ты самовоспламенишься, если на тебя упадет тень креста?

— Ты никогда ничего не говорила о посещении церкви! Я не хожу в церковь!

Дик, сидящий за рулем, кашляет. Это подозрительно похоже на сдавленный смех.

Я сохраняю спокойствие перед лицом надвигающегося срыва Мейсона.

— Церковь — это не место для развлечений. И не спортивное мероприятие. Люди ходят на мессу, чтобы развивать в себе здоровую духовность, благодарить за многочисленные жизненные блага, общаться с ближними и молиться Богу.

Он категорически заявляет: — Я не верю в Бога.

— Не хочу тебя огорчать, Эгозилла, но Бог не такой, как Динь-Динь. Ему не нужно, чтобы ты в него верил, чтобы существовать. А теперь вылезай из машины и следуй за мной.

Я открываю дверь и выхожу, затем оборачиваюсь и смотрю на Мейсона, который сверлит меня ледяным взглядом. Я улыбаюсь.

— Если тебе от этого станет легче, мы пойдем на бранч после службы, и ты сможешь накричать на меня за мягкий бекон, рассказывая, как сильно ты его ненавидишь.

Он морщится.

— А что, если кто-нибудь меня увидит?

Я сухо произношу: — Да, было бы ужасно, если бы кто-то увидел тебя на церковной службе. Я уверена, что после такого твоя репутация уже никогда не восстановится.

Хотя я и сказала это с сарказмом, упоминание о его репутации возымело эффект. Покачав головой, Мейсон что-то бормочет себе под нос. Затем выскакивает из машины, как будто она его выплюнула, и, не оглядываясь, направляется ко входу.

Ну вот, опять.

Я кричу: — О, Мейсон?

Он замирает на месте, проводит руками по лицу, а затем разворачивается и идет обратно ко мне.

— Прости, — грубо говорит он, подходя ко мне. — Привычка.

— Все в порядке. У меня тоже есть несколько вредных привычек.

Удивленный, он поднимает брови.

— О да? Назови хоть одну.

Я знаю, что не могу рассказать ему о своей безнадежной зависимости от коллекционирования памятных вещей, связанных с Гарри Поттером, или о том, что я не могу съесть пакетик M&M's, не рассортировав драже по цветам и не пересчитав их, или о том, что все продукты в моей кладовой должны быть выстроены идеальными рядами по размеру и цвету, а все этикетки должны быть обращены наружу, иначе я не смогу уснуть, потому что Мейсон будет безжалостно меня дразнить.

Поэтому я решаюсь на что-то менее масштабное.

— «Netflix». Я заядлый зритель.

На его лице появляется нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Глядя на меня сверху вниз полузакрытыми глазами, он говорит: — Конечно, как же еще ты могла бы проводить все эти одинокие ночи в воздержании со своими кошками?

Ой.

Я вздергиваю подбородок и фыркаю.

— Ты и вполовину не такой забавный, как тебе кажется. И, кстати, я никогда не говорила, что соблюдаю целибат. — Я проплываю мимо него и направляюсь к ступеням церкви, где уже собралась небольшая толпа в ожидании начала службы.

Среди них тетушка Уолдин в своем лучшем воскресном наряде. Она замечает меня и машет рукой, отчего страусиные перья на ее широкополой шляпе-дерби колышутся.

В несколько широких шагов Мейсон догоняет меня.

— Почему ты можешь уйти от меня, а я не могу?

— Я удивлена, что за все время твоего обширного опыта общения с женщинами ты так и не понял, что оскорбления вызывают у нас раздражение. А если ты еще и грубишь, то мы не обязаны оставаться рядом с тобой даже на несколько секунд.

— Эй, это ты сказала, что ни с кем не занимаешься сексом. Мне неприятно тебе это сообщать, но это и есть определение целибата.

Гр-р-р. Самодовольный ублюдок. Его ухмылка говорит мне о том, как сильно ему нравится отвечать мне тем же.

— Спасибо за столь познавательное пояснение. А теперь, пожалуйста, давай сменим тему.

— Нет. На самом деле, если ты собираешься быть моим коучем по взаимоотношениям, я считаю, что честность и открытость должны быть обоюдными.

Я резко останавливаюсь и смотрю на Мейсона.

— Помнишь, когда ты пришел в мой офис, и я сказала тебе, что моя личная жизнь — это мое личное дело?

— Да?

— Это утверждение все еще в силе.

— Как я могу чувствовать себя комфортно, рассказывая тебе все о себе, если ты не делаешь того же?

Я понимаю, что мы снова смотрим друг на друга немигающим взглядом, и беру паузу, чтобы собраться с мыслями. Было бы непростительно, если бы я ударила его сумочкой по голове. К тому же мне нравится эта сумочка, а его толстая черепушка не выдержала бы такого удара.

Возможно, логика сработает лучше, чем насилие.

— Твой психотерапевт не делится с тобой всей информацией, верно?

Его голос понижается.

— Я тоже не всем с ней делюсь.

Я хмуро смотрю на него.

— Почему? Разве не в этом весь смысл терапии?

— Потому что я ей не доверяю, — следует мгновенный ответ.

— Тогда, возможно, тебе следует найти нового психотерапевта.

— Мне не нужен новый психотерапевт. У меня есть ты.

От этого заявления у меня такое чувство, будто что-то большое ударилось меня в солнечное сплетение.

— Сваха не может заменить лицензированного психотерапевта. Я этим не занимаюсь.

В голосе Мейсона слышится вызов.

— У тебя есть диплом в области консультирования по вопросам брака и семьи.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я.

— Я заглянул на сайт твоей фирмы. Твоя биография была довольно подробной.

Он искал обо мне информацию? Я не знаю, что и думать.

— Надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду тебе оказывать услуги психоанализа, Мейсон.

Его взгляд опускается на мои губы. Он упрекает меня: — Да ладно тебе. Ты же уже это сделала.

Взволнованная тем, как он смотрит на мои губы, я отвечаю слишком резко.

— Что ты имеешь в виду?

Когда Мейсон поднимает ресницы и его горящий серый взгляд встречается с моим, наши глаза приковываются друг к другу с поразительной силой. Он говорит: — Скажи мне, что ты не считаешь меня эгоистичным придурком без манер, который думает своим членом, а не мозгами.

Мой рот открывается, но я не издаю ни звука.

Он продолжает говорить тем же мягким, упрекающим тоном, не сводя с меня глаз.

— Скажи мне, что ты не считаешь меня поверхностным. Злым. Одиноким. И что ты не думаешь, что уже раскусила меня.

Почему мы вдруг оказались так близко друг к другу? И почему у меня сводит желудок?

Не стоило мне есть тот третий кусочек бекона.

— Конечно, я не думаю, что знаю тебя вдоль и поперек. Мы едва знакомы. Но да, у меня сложилось мнение о тебе, исходя из того, как ты ведешь себя со мной.

Когда его ноздри раздуваются, я говорю: — Точно так же как у тебя сложилось мнение обо мне. Жалкая одинокая женщина с кучей кошек? Это тебе о чем-то говорит?

Мейсон молча смотрит на меня, двигая челюстью.

Встретившись с ним взглядом, я с жаром добавляю: — И если ты хочешь знать правду, я думаю, что ты злишься. Я не буду притворяться, что знаю почему, и не буду спрашивать, потому что это не мое дело. Что касается твоей эгоцентричности, то я не могу ничего сказать по этому поводу, но, поскольку мы говорим о честности, я признаюсь, что считаю любого мужчину, который занимается сексом на каждом свидании и хочет жениться только для того, чтобы спасти свою карьеру, и не верит в любовь, либо поверхностный, либо сильно…

Когда я резко останавливаюсь, Мейсон подходит ближе.

— Какой? — спрашивает он жестким голосом и со сверкающими глазами.

Но я слишком поглощена своим озарением, чтобы ответить.

— Какой, Мэдди? — сердито спрашивает он. — Какое слово ты собиралась сказать?

— Раненый, — шепчу я.

Лицо Мейсона наливается кровью. И как по команде, начинают звонить церковные колокола.

Сквозь стиснутые зубы он говорит: — Хорошо, что ты не стала психотерапевтом. У тебя бы ничего не вышло.

Я сглатываю, потому что это задевает меня. Но я не стану огрызаться в ответ только потому, что он задел мою гордость.

— Если ты пытался оскорбить меня этими словами, то у тебя получилось. Мне жаль, что я тебя обидела. Кроме того, просто для справки: я не считаю, что ты думаешь своим членом, а не мозгами. На самом деле ты кажешься мне человеком, который намного умнее, чем хочет показаться, потому что это не соответствует его образу. Я действительно считаю, что ты немного перегибаешь палку, но и все остальные тоже. Мы просто делаем все, что в наших силах.

На несколько секунд тишина повисает в воздухе. Затем я смотрю на Мейсона и говорю: — А теперь, если ты не возражаешь, я снова уйду, потому что немного расстроена, и мне не хочется выставлять себя на посмешище, расплакавшись перед тобой. Моим клиентом. Если, конечно, после сегодняшнего дня ты все еще будешь таковым.

Я поворачиваюсь и прохожу несколько шагов, но останавливаюсь и оборачиваюсь.

Мейсон неподвижно стоит там, где я его оставила, и смотрит на меня так, словно его ударило током.

Я говорю: — Также для протокола, я надеюсь, что ты по-прежнему будешь моим клиентом. И если это так, я обещаю больше не комментировать твои личные качества. Мне не хочется, чтобы ты думал, будто я тебя осуждаю. Я знаю, что кажусь… педантичной — или как ты сказал чопорной, — но я не бессердечная. Я бы не хотела, чтобы ты думал, будто я считаю себя лучше тебя, потому что это не так.

Я ненавижу себя за то, что мой голос дрогнул на последнем слове.

Поэтому быстро разворачиваюсь и ухожу от Мейсона, направляясь к боковому выходу из церкви, чтобы не столкнуться с толпой у главного входа и с тетушкой Уолдин, которая устроит скандал, если узнает, что я расстроена.

А она бы точно узнала, даже если бы у меня не слезились глаза. Наблюдательность этой женщины сверхъестественна.

Буквально. Она видит ауры и утверждает, что это передается по наследству — во всяком случае, по женской линии семьи — и что моя мать, ее младшая сестра, тоже обладала такими способностями. Тетя также утверждает, что у меня тоже есть способности, только я слишком «подавлена», чтобы показать это, так что весь ее аргумент спорен.

Единственное энергетическое поле, которое я когда-либо видела, было вокруг Тома Брэди, когда я смотрела, как он выиграл Суперкубок в шестой раз. И я почти уверена, что то, что я видела, было лишь плодом моего воображения.

Я проскальзываю в святилище и занимаю место в конце скамьи в последнем ряду, затем достаю из сумочки салфетку.

Я не знаю, почему наш разговор так меня расстроил, но Мейсон Спарк умеет действовать на нервы.

Спустя несколько минут, когда я вытираю слезы, рядом со мной появляется крупная мужская фигура.

Мне не нужно поднимать голову, чтобы узнать, кто это. У этого человека вид извергающегося вулкана.

Не говоря ни слова, он садится на скамью рядом со мной, вытягивая одну длинную ногу в проход, глядя прямо перед собой и скрещивая руки на груди.

Как только я начинаю думать, что мое дыхание пришло в норму, Мейсон толкает меня локтем. Когда я не обращаю на него внимания, он наклоняется и шепчет: — Ты сказала «член».

Его голос звучит дразняще. Когда я смотрю на него, его глаза излучают тепло. Самое большое потрясение: Мейсон улыбается.

Эта улыбка преображает его лицо. На одно захватывающее сердце мгновение он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Но затем он все портит, громогласно заявляя: — Ты плачешь?

— У меня аллергия, — шиплю я, в ужасе оглядываясь по сторонам. Когда замечаю, что несколько человек смотрят в нашу сторону, то опускаюсь ниже на скамье. — И, пожалуйста, говорите потише!

— Ты плачешь, — обвиняет он, и его голос ни на децибел не становится тише. Его эхо отражается от стропил. — Я думал, ты пошутила, когда сказала, что можешь расплакаться!

Я закрываю лицо руками и молю Бога послать небесную молнию, чтобы она меня убила.

Вместо этого Он демонстрирует свое черное чувство юмора и отправляет тетушку Уолдин.