Правила помолвки

28

МЭДДИ

Я понимаю, что за всю свою жизнь меня никто ни разу как следует не целовал, хотя прошло всего пять секунд.

Ни Тимми Рид, первый парень, которого я поцеловала в летнем лагере, когда мне было одиннадцать.

Ни Бобби за все время наших отношений.

Даже ни сам Мейсон, потому что тот поцелуй был случайным, и он явно не был к нему готов и не смог выложиться на полную.

Но этот.

Этот поцелуй — обладатель золотой медали, разбиватель сердец, похититель душ, мечта.

Этот поцелуй — все, что мне было нужно, хотя я и не подозревала об этом.

Этот поцелуй меня погубит, я знаю, но он такой роскошный, что мне все равно. Я подумаю обо всем этом позже.

В данный момент за все отвечают мои гормоны, и они разрушают все стены, которые я возвела, и все правила, которые я установила, чтобы обезопасить себя на все эти годы.

Не в силах сопротивляться наслаждению от поцелуя, я обмякаю в объятиях Мейсона, закрываю глаза и стону ему в рот. Его горячий, восхитительный рот, который быстро превращает все мои конечности в желе. Он обнимает меня одной рукой за спину, когда у меня подкашиваются ноги, а другой сжимает мой подбородок, удерживая мою голову на месте, чтобы завладеть моим ртом.

Его поцелуй требователен, это невысказанное, но четкое указание: «Отдай мне все, и не смей сдерживаться».

Это продолжается снова, и снова, и снова, пока я не начинаю ерзать и потеть, приподнимаюсь на цыпочках, чтобы оказаться ближе, и трусь грудью о его грудь.

Мейсон с тихим стоном выдыхает.

— Черт. О, черт. Мэдди.

— Тише, — говорю я, притягивая его голову к себе. — Мы не закончили.

Наши губы снова встречаются. Страсть перерастает в отчаяние. Мы оба тяжело дышим через нос и цепляемся друг за друга, наши тела напряжены, а сердца бешено колотятся, и мы оба издаем тихие стоны желания.

Мои соски так затвердели, что это почти больно. Между ног нарастает тупая, тяжелая боль.

Затем громкий голос произносит: — Ну разве это не прекрасная картина?

Потеряв ориентацию, я отшатываюсь от Мейсона.

В дверях моей кухни стоит Бобби с букетом цветов в руках и выражением холодной ярости на лице.

Я едва могу связать два слова из-за гормонов, которые превращают мой мозг в яичницу-болтунью, но мне это удается.

— Бобби. Что ты здесь делаешь?

— Я заходил в офис, чтобы узнать, не хочешь ли ты поехать со мной в больницу сегодня вечером. Твоя тетя сказала, что ты ушла в большой спешке, а когда я приехал, твоя входная дверь была распахнута настежь, поэтому я забеспокоился, что случилось что-то плохое. — Он холодно смотрит на Мейсона. — Очевидно, я был прав.

Мейсон смотрит на Бобби в ответ, и над его головой сгущаются тучи.

О боже.

Инстинктивно я встаю между ними и поворачиваюсь лицом к Бобби, а спиной к Мейсону. Я чувствую, как он злится, вижу гнев в глазах Бобби и молюсь, чтобы этот визит не закончился меловым контуром на полу моей кухни.

— Все в порядке. Но сейчас неподходящее время…

— Ты же говорила, что между вами ничего нет, Мэдисон, — обвинительным тоном перебивает Бобби, не сводя глаз с Мейсона. На его лице отражается отвращение, едва заметное, но безошибочно узнаваемое. Его верхняя губа кривится, как будто он почувствовал неприятный запах.

Мейсон тихо произносит: — И я сказал тебе, что будет, если ты снова ее расстроишь. Но если ты забыл, я с радостью тебе покажу.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но от тона Мейсона у меня по спине бегут мурашки. На месте Бобби я бы сейчас медленно пятилась, сдерживая крик, а мой сфинктер сжимался бы от страха.

Но если Бобби и задел угрожающий тон Мейсона, он этого не показывает. Не обращая внимания на слова Мейсона, он переводит взгляд на меня.

И выпаливает: — Этот человек — преступник. Ты знала об этом?

Я чувствую, как энергия Мейсона накаляется еще сильнее, но не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Сохраняя спокойствие, я говорю: — Думаю, тебе пора идти.

— Жестокий преступник, — говорит Бобби. — Я знаю, потому что изучил его прошлое. У меня было плохое предчувствие на его счет, и я оказался прав.

А у меня такое чувство, что ты пускаешь пыль в глаза.

Если бы у Мейсона были судимости, они бы всплыли при проверке его биографии, когда он регистрировался в «Идеальных парах». Это просто позерство. Клевета.

И мне это совсем не нравится.

Я говорю более твердым тоном: — Пожалуйста, уходи. Я не хочу просить тебя еще раз.

Но Бобби неинтересно то, что я хочу сказать. Он слишком заинтересован в том, чтобы настоять на своем.

— Он не рассказал тебе о своем прошлом? Что ж, меня это не удивляет. Я бы тоже не хотел, чтобы женщина, которую я пытаюсь соблазнить, знала, насколько все грязно.

Убийственно мягким тоном Мейсон произносит: — Твои следующие слова могут стать последними, так что подбирай их тщательно.

— Опять угрозы, — усмехается Бобби. — Это все, на что ты способен, да?

— Это была не угроза. Это было обещание.

— Серьезно? Ты собираешься напасть на меня при свидетеле? — Бобби тычет букетом цветов в мою сторону. — Тебе могут сойти с рук угрозы мне наедине, но ты сумасшедший, если думаешь, что Мэдди стала бы лгать полиции от твоего имени. Только тронь меня пальцем, и она им все расскажет.

— Какие угрозы наедине? — требую я, теряя терпение. — О чем ты говоришь?

— Он предупредил меня, чтобы я держался от тебя подальше, — говорит Бобби. — Спроси его.

Я в изумлении оборачиваюсь и смотрю на Мейсона.

— Что? Когда?

Глаза Мейсона вспыхивают от гнева, когда он смотрит на меня сверху вниз, стиснув зубы.

— Все было наоборот. Он предупредил меня, чтобы я держался подальше. — Когда я долго не отвечаю, Мейсон спрашивает: — Ты мне не веришь?

Бобби смеется. Это звучит жестоко.

— С чего бы ей верить тебе — серийному бабнику с репутацией высокомерного задиры, участника драк в барах и пьяницы — а не мне, кого она знает всю жизнь?

Мейсон сглатывает. Все еще глядя на меня, он говорит: — Это правда?

У меня внутри все сжимается, и я медленно произношу: — Минуту назад ты сказал: «Я же говорил тебе, что будет, если ты снова ее расстроишь». Так… что ты ему сказал?

Когда Мейсон замолкает, стиснув зубы, Бобби дает ответ.

— Он сказал, цитирую: «Я сделаю своей личной миссией так сильно тебя избить, что ты больше никогда и никого не сможешь обидеть». Если это не угроза, то я не знаю, что тогда можно назвать угрозой.

Мы с Мейсоном смотрим друг другу в глаза. Я жду, что он будет это отрицать, но он молчит.

— Когда это было? — спрашиваю я.

С торжествующим видом Бобби говорит: — В ресторане. В тот день, когда мы обедали.

Я вспоминаю наш разговор за столом в тот день, когда Бобби вернулся из туалета, и у меня сводит желудок. Я произношу: — В тот день, когда тебе позвонили с предложением перепихнуться.

Мейсон хмурит брови.

— Что? О чем ты говоришь?

— О женщине, которая позвонила тебе, когда вы с Бобби разговаривали возле туалета в «Antonio's». О женщине, на встречу с которой ты ушел.

Губы Мейсона приоткрываются. Он смотрит на Бобби, потом снова на меня. Затем коротко и тяжело вздыхает, издавая звук, похожий то ли на смех, то ли на недоверие.

— Он сказал тебе, что я ушел, чтобы с кем-то встретиться?

— Ты хочешь сказать, что этого не было?

Наступает долгая, напряженная пауза, во время которой Мейсон просто смотрит на меня, изучая мое лицо. Затем он качает головой, как будто не может в это поверить. Как будто он все это время ошибался.

И с горечью произносит: — Думаешь, если Бобби сказал, что это произошло, значит, так оно и было. Верно, Мэдди?

— Нет, — раздраженно отвечаю я. — Я спрашиваю тебя.

— Почему бы тебе не спросить его? Кажется, у него есть ответы на все вопросы.

— Мейсон, пожалуйста. Просто будь честен со мной!

— Ты хочешь честности, Мэдди? — говорит он хриплым голосом, и его лицо краснеет. — Ладно. Ты ее получишь. — Когда он смотрит на Бобби, на его шее вздуваются вены. — Давай. Расскажи ей, что ты обо мне узнал.

На лице Бобби появляется странное выражение. Я никогда раньше не видела такого выражения на лицах людей и надеюсь, что больше никогда не увижу. Это выражение жадности, безумия и победы. Жаждущий крови взгляд, мрачный и леденящий душу, такой мог бы быть у воина во время битвы, прямо перед тем, как он взмахнет мечом и отрубит голову своему врагу.

Он говорит со злобным ликованием: — Твой новый друг провел два года в исправительном учреждении для несовершеннолетних за нападение при отягчающих обстоятельствах. Он чуть не забил до смерти одного из своих приемных родителей бейсбольной битой.

Несовершеннолетний. Он не был взрослым. Записи были бы засекречены судом.

Они не появились бы при проверке биографических данных.

Я смотрю в красивые, сердитые глаза Мейсона с таким чувством, будто меня столкнули с высокого здания и я падаю в пустоту.

— Когда мужчину нашли, его лицо было так сильно изуродовано, что полиция не смогла его опознать. Он провел три месяца в больнице, борясь за свою жизнь.

Мейсон ничего не говорит в свою защиту. Он просто смотрит на меня.

В его глазах читается прощание.

— До этого твой друг провел почти десять лет в системе. Он побывал в десятках приемных семей. Ни в одной из них он не задерживался надолго. Дрался, воровал, плохо себя вел… никто не мог с ним справиться. Ты с самого начала был проблемой, не так ли, приятель? Дурное семя, прямо с пеленок.

Мейсон не пытается опровергнуть слова Бобби и даже не вздрагивает от жестокости, с которой они произнесены. Он просто смотрит на меня, и его молчание говорит само за себя.

Бобби смеется, увлекаясь темой.

— Да, ты настоящий…

— Заткнись. — Я отрываю взгляд от Мейсона и поворачиваюсь к Бобби.

Он моргает, увидев выражение моего лица. Его смех на мгновение повисает в воздухе, медленно угасая.

— Что прости?

Дрожа от гнева, я говорю: — Я сказала «заткнись». То, что ты сейчас делаешь, отвратительно.

Его щеки краснеют. Он начинает возмущенно бормотать.

— Я… я просто пытаюсь обеспечить твою безопасность! Я думаю только о твоих интересах!

— Чушь собачья. Ты только и думаешь о том, как бы унизить Мейсона у меня на глазах, а я этого не допущу.

Возмущенный тем, что я спорю с ним по этому поводу, Бобби говорит: — Мэдисон!

— Не смей называть меня Мэдисон! — громко говорю я, делая шаг в его сторону. — Знаешь что, Бобби? Я подумываю о том, чтобы позвонить твоему боссу в Вашингтоне и сказать ему, что ты незаконно использовал свою политическую власть, чтобы попытаться дискредитировать честного гражданина — избирателя — из-за романтического соперничества. Как думаешь, что он на это скажет?

Я изображаю телефонный звонок.

— Здравствуйте, господин президент? Да, я просто подумала, что вам следует знать, что в Палате представителей есть нарушитель закона.

Вытаращив глаза, Бобби визжит: — Что?

Я приближаюсь к нему еще на шаг. Он делает шаг назад.

— Я знаю, что для доступа к закрытым материалам о несовершеннолетних требуется официальное постановление суда. А учитывая, что у тебя нет веских законных оснований для получения такого постановления, твой запрос был бы отклонен. А это значит, что у тебя должен был быть знакомый судья, который был тебе должен. Что, в свою очередь, означает, что ты нарушил правила.

Моя громкость повышается на тон.

— Можно это назвать это должностным проступком?

Бобби в таком ужасе, что не может вымолвить ни слова. Он стоит, сжимая букет так крепко, что бедные цветы задыхаются.

— Я скажу это только один раз, так что лучше слушай внимательно. — Я скрещиваю руки на груди и сверлю его взглядом. — Извинись перед Мейсоном.

У Бобби отвисает челюсть. Он смотрит на меня, не веря своим глазам, с открытым ртом, и краска сходит с его щек.

— Ладно, я повторю дважды, потому что, похоже, твой мозг завис: извинись перед Мейсоном. Если ты этого не сделаешь, то, клянусь Богом, я позвоню президенту. — Я прищуриваюсь. — А потом я позвоню твоей маме.

В наступившей тишине слышно, как вода с кухонного кран печально капает в раковину. Наконец Бобби берет себя в руки. Глядя на Мейсона, он сухо произносит: — Прошу прощения.

— Хорошо. — Я указываю на входную дверь. — А теперь разворачивай свою жалкую задницу и уходи.

Он не может решить, что сделать: закричать от досады или топнуть ногой, поэтому делает и то, и другое.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Устрой истерику у себя дома, Бобби. Уходи.

Едва сдерживая ярость, Бобби бросает цветы на пол, разворачивается и уходит, хлопнув за собой входной дверью.

С облегчением выдохнув, я поворачиваюсь к Мейсону. Он смотрит на меня с тем же выражением шока и недоверия, что и Бобби.

Я осторожно спрашиваю: — Ты в порядке?

Его голос звучит очень тихо.

— Да. Было неприятно, но это не конец света.

Мейсон бросает взгляд на входную дверь, затем снова смотрит на меня. Вся его злость, которую он испытывал несколько минут назад, улетучилась, и теперь он выглядит растерянным.

— Но… то, что он тебе рассказал обо мне… ты же не…

— Что?

— Испугалась? Расстроилась? Забеспокоилась?

— Забеспокоилась о чем? О том, что ты прибьешь меня бейсбольной битой? Конечно, нет.

Когда он продолжает смотреть на меня так, будто не понимает, на каком языке я говорю, я вздыхаю.

— Послушай, Мейсон. Я не скажу, что рада это слышать. Потому что это не так. Мне грустно за тебя. И ненавистна мысль о том, что у тебя было такое тяжелое детство. Но это также помогает мне понять, откуда берется твой гнев. Все эти приемные семьи… Я даже представить себе не могу.

Он открывает рот, но тут же закрывает его, не в силах произнести ни слова.

Видимо, мне нужно лучше объяснить.

— Да, обвинение в нападении при отягчающих обстоятельствах — это плохо. Но, зная тебя, я предполагаю, что это было сделано для защиты кого-то другого. Скажи мне, если я ошибаюсь.

С каждым моим словом шок Мейсона усиливается. Его глаза широко раскрыты, а губы приоткрыты. Руки, опущенные вдоль тела, дрожат. Он шепчет: — Откуда ты могла это знать?

Иногда моя интуиция оказывается поразительно точной, вот как. Та же интуиция, от которой у меня побежали мурашки по коже в тот день, когда мы встретились и Мейсон сказал, что ему «нужна» жена, была начеку, когда Бобби рассказывал свою историю.

Но я не могу сказать об этом вслух. Так как буду похожа на сумасшедшую.

Или, что еще хуже, на свою тетю.

— Ты не обязан рассказывать мне, что произошло…

— Он насиловал мою сводную сестру. Ей было одиннадцать лет.

В ужасе я прикрываю рот рукой.

— О боже.

Он продолжает говорить шепотом.

— Из-за того, что у меня были проблемы с законом, судья был ко мне суров.

— О, Мейсон. Мне так жаль.

Он смотрит на меня так, словно у меня на голове растут рога.

— Тебе жаль, — удивленно повторяет он.

— Да. Ужасно, что тебе пришлось пройти через все это. Еще хуже, что ты до сих пор живешь с последствиями. Но я горжусь тем, что ты ходишь к психотерапевту. Я еще больше горжусь тем, что тебе удалось добиться такого успеха. — Мой голос становится тише. — И ты тоже должен гордиться собой.

Мейсон так долго пялится на меня, что я начинаю терять терпение.

— Если ты думаешь, что, узнав о том, какие ужасные вещи с тобой произошли, ты перестанешь мне нравиться, то ты меня оскорбил.

— Нравиться? Значит, ты признаешь это. У тебя действительно есть чувства ко мне.

— Так много чувств.

Его голос становится грубым.

— Да? Например?

Я пытаюсь скрыть улыбку.

— Раздражение. Фрустрация. Злость. Список длинный.

Мейсон смотрит на меня сверху вниз, и его глаза горят от волнения.

— Думаю, нам стоит пройтись по этому длинному списку в спальне.

Он подхватывает меня на руки и широкими шагами выходит из кухни, направляясь по коридору.