Правила помолвки

18

МЕЙСОН

Словно издалека я слышу, как Дик говорит: — Вот черт. Это же Мэдди. Прости, чемпион. Давай сходим в другой ресторан.

Мой мозг согласен, но все остальные части моего тела бунтуют.

Мои ноги не хотят поворачиваться.

Мой рот отказывается давать утвердительный ответ.

Мой желудок опустился куда-то к лодыжкам, а мой член…

Скажем так, мой член считает себя гладиатором и обнажил свой меч.

Когда я увидел, как Мэдди сидит за столиком в другом конце ресторана, держась за руки с роботом Робертом и глядя ему прямо в глаза, мои нервы, о существовании которых я даже не подозревал, зашевелились, как иголки дикобраза.

Еще секунда, и я начну рыть землю копытом и фыркать.

Из того далекого места снова доносится голос Дика. Но теперь он не извиняется, а успокаивает.

— Спокойно, Мейс. Сделай глубокий вдох.

— Я в порядке.

Забавно, но это прозвучало так, словно я сказал: «Она моя».

Мне нужно начать планировать сеансы терапии чаще, чем раз в неделю.

Мэдди поворачивает голову. Мы встречаемся взглядами через весь зал. И меня мгновенно заряжает энергией на тысячу вольт.

Я наэлектризован. Я в огне. Я — монстр Франкенштейна, по ожившим венам которого струится молния.

Не отрывая взгляда от Мэдди, я говорю Дику: — Мы остаемся. Найди нам столик. Мне нужно отлить.

Я разворачиваюсь и иду в уборную, прежде чем он успевает ответить. Зайдя внутрь, я достаю телефон и пишу Мэдди: «Встретимся в мужском туалете».

Мне приходится ходить взад-вперед, чтобы справиться с приливом адреналина, пока она не отвечает через несколько минут.

«Ты хотел отправить это Беттине?»

Я отправляю ей смайлик, который выглядит как разъяренное лицо с разлетающейся макушкой.

Она отвечает: «Ты отшил меня вчера вечером. А теперь вдруг мы встречаемся в туалете?».

Вчера Мэдди написала мне три раза, начиная с того момента, как я вышел из ее дома. В первом сообщении она извинялась за то, что испортила мне воскресенье. Во втором — просила меня позвонить ей, чтобы она могла извиниться по телефону. В третьем сообщении, которое пришло через несколько часов, было только «Привет?».

Вскоре после этого она позвонила. В сообщении на голосовой почте она использовала такие слова, как «стыдно», «унизительно» и «непростительно». Это больше походило на признание в убийстве, чем на извинение за то, что вас вырвало в раковину.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не перезвонить ей, но я сдержался.

Я гордился своим самообладанием.

И вот, не прошло и суток, как я уже пишу ей панические сообщения из ресторана, спустя шестьдесят секунд после того, как увидел ее лицо.

Жалкое зрелище.

Я пишу ей неправду в отчаянной попытке заманить ее сюда, чтобы мы могли поговорить: «Мой телефон был выключен. Я не знал, что ты пыталась связаться со мной».

Затем я стою и смотрю на телефон в своей руке, беззвучно ругаясь, когда он не отвечает.

— Мне казалось, мы договорились быть честными, Спарки.

Я резко поднимаю голову и вижу Мэдди, стоящую в дверях мужского туалета со скрещенными на груди руками. Я был так занят этим дурацким телефоном, что не услышал, как она вошла.

— Так и есть.

— Для справки: сообщения тоже считаются.

— С чего ты взяла, что я был нечестен?

Она смотрит на меня.

— А ты был честен?

Блядь.

— Нет.

Мэдди медленно выдыхает и опускает руки.

— Я не виню тебя за то, что ты меня избегаешь. Вчера все пошло наперекосяк, и это моя вина. Но я бы предпочла, чтобы меня уволили по СМС, а не в мужском туалете.

Она бросает взгляд на стену позади меня. Ее глаза расширяются.

— В мужской туалете с жуткой картиной, на которой Иисус и Элвис Пресли делят блюдо с начос на корриде. Боже правый.

Дик уже сказал мне в машине по дороге сюда, что он еще не позвонил ей и не сообщил, что мы воспользуемся услугами другой компании, так что я знаю, что ее слова об увольнении основаны на чувстве вины, а не на фактах.

Что заставляет меня ощущать себя полным придурком.

— Я не собирался тебя увольнять.

Она переводит взгляд с картины на мое лицо. Затем снова скрещивает руки на груди, наклоняет голову и смотрит на меня поверх очков.

Я попал.

Прежде чем Мэдди успевает отчитать меня за то, что я лживый дегенерат, я меняю тактику.

— Но мне любопытно, как прошло твое свидание. Выглядит довольно горячо и страстно, учитывая, что ты говорила, что не влюблена в него. Это что, стандартная процедура — врать клиентам о своей личной жизни?

Моя попытка отвлечь ее срабатывает, потому что она стонет.

— То, что ты там увидел, — это не моя личная жизнь. Это «Титаник» сразу после того, как они обнаружили, что у них закончились спасательные шлюпки.

По ее явному страданию я понимаю, что неверно истолковал увиденное. Она не смотрела в глаза роботу… он смотрел в ее глаза.

У меня мгновенно встает дыбом шерсть. Все мои защитные инстинкты включаются.

Я подхожу к ней ближе.

— Что происходит? Он к тебе пристает? Тебе нужно, чтобы я пошел туда и вправил ему мозги?

Пораженная, Мэдди поднимает на меня взгляд.

— О, смотри, ты снова рычишь. Ты не думал пройти один из этих тестов ДНК, чтобы узнать, есть ли в твоей родословной медведи?

— Я серьезно, Мэдди. Если этот мужчина будет тебя доставать, я ему зубы повыбиваю.

Она молча смотрит на меня, а потом улыбается.

— Не могу поверить, что говорю это, но это очень мило с твоей стороны.

Я чувствую, что снова ощетиниваюсь, готовясь что-нибудь разбить.

— Это «да»?

Мэдди раздраженно вздыхает.

— Успокойся, Халк. Это «нет». — Она бормочет себе под нос: — Предложение руки и сердца — вряд ли повод портить виниры стоимостью двадцать тысяч.

— Он попросил тебя выйти за него замуж?

Я знаю, что говорю слишком громко, потому что из одной кабинки доносится раздраженный мужской голос: — Эй, приятель, не мог бы ты говорить потише? Я пытаюсь спокойно сходить в туалет.

Мэдди смотрит на закрытую дверь кабинки с таким выражением лица, будто ее снова сейчас стошнит. Я беру ее за руку и вывожу из туалета.

Как только мы оказываемся в коридоре, я веду ее в тихое место за пальмами в горшках.

— Извини за это.

Она с иронией говорит: — За что? За то, что назначил встречу в общественном туалете, где наш разговор может подслушать незнакомец, справляющий нужду, или за то, что ведешь себя так же как мужчина, делающий мне предложение, — в этом столько же смысла, сколько в той картине над писсуарами?

От вспышки гнева у меня сводит желудок.

— Почему ты всегда воспринимаешь мои слова о тебе в негативном ключе?

— Почему нам всегда нужно разговаривать рядом с унитазами?

— Я не знаю.

— Я тоже не знаю.

Мы стоим рядом и смотрим друг на друга не мигая, тяжело дыша. Она злится, и я тоже, но я не могу вспомнить, что именно нас разозлило, потому что в моей голове кричит голос: «Поцелуй ее! Поцелуй ее! Поцелуй ее!». Мне приходится прилагать все усилия, чтобы не обращать на это внимания.

Сверкая глазами, Мэдди говорит: — Знаешь, до встречи с тобой я пятнадцать лет ни с кем не спорила.

— Сомневаюсь. Твой язычок слишком острый, для того кто не практиковался.

Ее лицо краснеет, глаза вспыхивают, а губы сжимаются в сердитую гримасу, и, черт возьми, мне так сильно хочется поцеловать эту женщину, что я чувствую вкус этого желания.

Она говорит: — Я сейчас уйду.

— Давай. Никто тебя не останавливает.

Мы продолжаем смотреть друг на друга. Никто из нас не моргает и не двигается.

— Я уволена?

— Нет.

Снова пристальный взгляд. Я хочу прижаться губами к тому месту, где пульсирует жилка на ее шее, и пососать его, сильно.

Мэдди говорит: — Тогда ладно.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Да.

— Отлично.

— Именно это я только что и сказал.

— Я знаю.

— Фантастика.

— Да.

— Я думал, ты уходишь, Пинк.

Когда она облизывает губы, я чуть не стону вслух.

Наступает момент, долгий, захватывающий дух момент, когда я уверен, что Мэдди привстанет на цыпочки и поцелует меня. Между нами нарастает напряжение и возникает сильное притяжение. Гравитационное, непреодолимое влечение, горячее и первобытное, как перегретые магниты.

Как волшебство.

Инстинктивно я придвигаюсь к ней ближе. Мои руки дрожат. Сердце бьется так сильно, что даже больно.

Затем обеспокоенный голос произносит: — Мэдисон? — и чары рассеиваются.

Мы оборачиваемся и видим Роберта во всей его растерянной, чрезмерно ухоженной, роботизированной красе.

— С тобой все в порядке? — говорит он.

— Да, Бобби, — отвечает Мэдисон, моргая, как будто только что очнулась ото сна. — Эм. Да. — Она медленно выдыхает. — Мы просто… Я просто…

— Разговариваешь с Мейсоном. — Его взгляд становится более проницательным. — Да, я вижу. Привет, Мейсон. Как дела?

Бобби осторожно приближается к нам. Мэдди отшатывается от меня, как будто нас поймали за заговором с целью свержения правительства. Мне приходится заставить себя опустить руку и больше не тянуться к ней.

— Великолепно. А у тебя?

— Превосходно, спасибо.

Мы оценивающе смотрим друг на друга, а Мэдди стоит в стороне с потрясенным видом.

Она хотела меня поцеловать. Я знаю, что хотела. Я чертовски хорошо это знаю.

Чего я не знаю, так это того, станет ли от этого лучше или намного хуже.

— Ты здесь один? — вежливо спрашивает Роберт.

— Обедаю со своим агентом.

— А. Как жаль. Я бы пригласил тебя присоединиться к нам.

Он улыбается мне. Но мы оба знаем, что он лжет.

Взглянув на Мэдди, он говорит: — Мэдисон, почему бы тебе не вернуться за стол? Уже принесли основное блюдо. Оно остынет.

— Хорошая идея. Пока, Мейсон. — Она поворачивается и убегает.

Тот, за кем гонится тигр, не смог бы бежать быстрее.

Когда Мэдди уходит, с лица Бобби исчезает вежливая улыбка. С холодным презрением он говорит: — Она слишком хороша, чтобы видеть тебя таким, какой ты есть, но я вижу тебя насквозь, друг мой.

На самом деле я это ценю. По крайней мере, когда мы сбрасываем маски, то можем поговорить по-мужски. Я презираю всю эту чушь вроде вежливых светских бесед, которые требуются при обычном общении.

— Вижу тебя насквозь — это вообще ни хрена не значит, гений.

Его щеки краснеют.

— Прости, но я отказываюсь состязаться в остроумии с безоружным противником.

— Неплохо. Как давно ты собирался использовать это в разговоре?

— Просто держись от нее подальше, — говорит он громче.

— Пробовал. Продержался ровно двадцать один час.

— Тогда старайся усерднее.

Я делаю шаг к нему. Мой голос звучит убийственно мягко.

— Или что?

Я вижу, как Бобби борется с желанием отступить, и мне почти жаль его.

Почти.

Пока он не говорит: — Ты не заслуживаешь такую женщину, как Мэдисон.

Гребаный мудак.

— Согласен.

Он не знает, что с этим делать. Но ему требуется всего секунда, чтобы прийти в себя и снова задрать нос.

— Даже если она на мгновение утратила бдительность и связалась с такими, как ты, все это временно. Она придет в себя и вышвырнет тебя обратно в канаву, где тебе и место. Твоя дурная слава не может скрыть того факта, что ты ничтожество. Ты ей не ровня.

Классная фраза. Мне она очень нравится.

Я часто слышал ее в детстве. И мне было стыдно. Я ощущал себя запачканным, как будто бедность была уродливым слоем грязи на моей коже.

Теперь мне не столько стыдно, сколько хочется что-нибудь сломать.

Дрожа от ярости, я делаю еще один шаг в его сторону. На этот раз Бобби отступает. Его глаза расширяются от страха.

Я рычу: — Единственная причина, по которой ты сейчас не лежишь в луже собственной крови, ты, претенциозный маленький придурок, заключается в том, что я знаю: Мэдди не хотела бы, чтобы я причинял тебе боль. Но позволь мне сказать тебе вот что: если ты снова ее расстроишь, если я узнаю, что ты хоть немного ее обидел, я сделаю своей личной миссией так сильно тебя избить, что ты больше никогда и никого не сможешь обидеть.

Я отхожу от него, прежде чем врезать кулаком ему по носу, и направляюсь на поиски чего-нибудь другого, что можно ударить.