Правила помолвки

25

МЕЙСОН

Мэдди умна, надо отдать ей должное. Она мне не звонит. Так как знает, что я не отвечу.

Вместо этого она отправляет электронное письмо.

В воскресное утро, ясное и раннее, как раз в тот момент, когда я собираюсь отправиться на первую официальную тренировку в межсезонье.

Потому что эта женщина всегда выбирает неподходящее время и портит мне настроение.

Дорогой Мейсон,

Доброе утро! Я надеюсь, что это письмо ты получил в добром здравии. Я рассказала о тебе Стефани, и она хотела бы договориться о телефонном звонке. Ее контакты прилагаются.

Пожалуйста, дай мне знать, когда ты сможешь с ней поговорить.

P.S. Это ее недавнее фото. Да, она и вживую такая же красивая.

С наилучшими пожеланиями,

Мэдди

— С наилучшими пожеланиями, — бормочу я, глядя на прикрепленную фотографию привлекательной блондинки. — Сейчас я передам тебе наилучшие пожелания.

Я отвечаю по электронной почте без приветствия и подписи.

Не заинтересован. И ты все еще уволена.

Ответ Мэдди приходит меньше чем через две минуты.

Нет. Но если она тебе не нравится, я позволю тебе уволить меня и верну тебе деньги.

С благословением,

Мэдисон

— Ха! Теперь мы перешли к благословениям! И Мэдисон! — Под аккомпанемент рычания, раздающегося в моей груди, мои пальцы порхают по клавиатуре.

Если это поможет тебе перестать меня доставать, то назначь телефонный разговор. Но она мне не понравится.

Bon voyage, bienvenue и sayonara,

M

Когда приходит ее следующее письмо, мне приходится сдерживаться, чтобы не схватить ноутбук и не швырнуть его через всю комнату.

Она тебе понравится.

Если нет, вспомни Дика.

«Иногда мы делаем то, чего не хотим делать для других людей, потому что это делает их счастливыми». Звучит знакомо?

Вперед, «Patriots»!

Мэдисон

PS: Bienvenue означает «добро пожаловать», Спарки, а не «прощай».

— Она пытается меня убить, — говорю я, сверля взглядом экран, а из моих ушей валит пар. — Розовая фея, прячущаяся под шелком, пытается довести меня до могилы.

Прекрасно. Ты победила, Капоне. Завтра. Пусть позвонит мне на мобильный в 18:00.

Она пишет в ответ:

Отлично! И я не гангстер, я южанка. Большое тебе спасибо.

Я отвечаю:

Тебе тоже.

Затем я захлопываю ноутбук и отправляюсь на тренировку, пытаясь стереть из памяти тот поцелуй, чтобы снова забыть о том, что происходит у меня в груди каждый раз, когда я о нем думаю.

Спойлер: это не работает.

Тренировка — это катастрофа.

Я не могу перестать думать о Мэдди. Каждый раз, когда я назначаю розыгрыш или делаю пас, она возникает у меня в голове. Она ругает меня, когда я кричу на игрока, не поймавшего мяч. Закатывает глаза, когда я ругаюсь из-за неудачного розыгрыша. К тому времени, как тренировка заканчивается и я направляюсь на встречу с тренером, я уже целый день выслушиваю нотации о своем характере, спортивном поведении и лидерских качествах, которых, по ее мнению, мне не хватает.

Это особый вид кошмара — когда мисс Благовоспитанность живет у тебя в голове.

Особенно когда все, чего ты хочешь, — это поцеловать эту мисс Благовоспитанность снова.

И снова.

И снова.

— Присаживайся, Мейсон.

Потный, все еще в тренировочной форме, я сижу напротив старого, потрепанного металлического стола тренера в его новом и современном кабинете в нашем тренировочном центре.

Я знаю, что он не выбрасывает этот дурацкий стол, потому что суеверен. Это тот самый стол, за которым он впервые выиграл Суперкубок в качестве тренера «Giants» двенадцать лет назад.

Затем, когда мы стали чемпионами Лиги конференций в мой первый год в команде и каждый последующий год, тренер практически боготворил эту вещь.

Люди и их ментальные барьеры.

Он слишком стар, чтобы до сих пор верить в удачу.

По крайней мере, на неудачу можно положиться. Эта стерва никогда тебя не подведет.

Я кладу шлем на пол рядом со своим стулом и встречаюсь взглядом с тренером.

— Можете ничего не говорить. Я знаю, что облажался.

Тренер откидывается на спинку кресла и складывает руки на животе. Лысый и худой как щепка, с пронзительными голубыми глазами и сильно загоревшей кожей, которая задубела от многолетнего пребывания на солнце и криков с боковой линии.

— Да. Ты облажался. По полной. Ты не в форме и не можешь сосредоточиться. И целился ты никудышно. Я думал, ты попадешь в мальчика с ведром, когда в первом же розыгрыше сделал этот дурацкий пас на тридцать ярдов мимо принимающего. Бедняга чуть не наложил в штаны.

Его голубые глаза делают свое дело и пронизывают меня насквозь.

— И ты не следовал собственным указаниям. Ты говорил, что мы будем делать это, а в итоге сам делал совсем другое. Вся команда целый день бегала в полной растерянности. Это было похоже на матч для слабоумных.

— Ага.

Тренер, похоже, удивлен, что я с ним не спорю. Этот человек видел, как у меня взрывалась голова каждый раз, когда меня критиковали в течение последних шести лет, так что я не могу его винить.

— Значит, мы с тобой на одной волне? — говорит он, глядя на меня. — Это впервые.

Обычно в такой ситуации я бы очень разозлился и воспринял все, что он сказал, как вызов. Как оскорбление.

А сейчас я просто впадаю в уныние.

Жизнь была намного проще, пока мне не нужно было думать о ком-то другом.

Я тяжело вздыхаю и провожу рукой по взмокшим волосам. Затем встречаюсь с настороженным взглядом тренера и готовлюсь к худшему.

— Я, э-э… — Блядь. — Думаю, мне стоит извиниться за свое поведение в прошлом.

Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что тренер вот-вот вскочит со своего кресла.

Он прищуривает глаза.

— Что?

Вот каким придурком я был.

Я даже не могу извиниться, чтобы тренер не подумал, что оглох.

— Я сказал, что должен перед вами извиниться. Точка.

В кабинете тренера повисает долгая напряженная тишина. Он смотрит на меня так, будто никогда в жизни меня не видел. Затем он говорит: — Ты когда-нибудь смотрел фильм «Вторжение похитителей тел»?

Вздыхая, я смотрю в потолок.

— Меня не подменили роботом.

— Ты уверен? Потому что ты говоришь как пришелец.

— Я не пришелец.

Тренер не выглядит убежденным.

— Если ты не пришелец, ответь мне вот на какой вопрос: что самое важное в жизни? Деньги, секс, слава, семья или способность управлять пространственно-временным континуумом?

Я машинально отвечаю: — Любовь.

Он приподнимает брови.

— Этого не было в вариантах ответа.

Я хмурюсь, вспоминая.

— Не было?

— Нет. И теперь я точно знаю, что ты пришелец, потому что Мейсон Спарк, которого я знаю, никогда бы не позволил этому слову из шести букв сорваться с его губ.

Боже. Что, черт возьми, со мной не так? Пошути, идиот.

— Да. Извините. Я все еще привыкаю к этому телу. — Я растягиваю губы в попытке улыбнуться.

Тренер видит мою странную улыбку, приходит в ярость и кричит: — Ты принимаешь наркотики?

— Окситоцин считается?

— Да! — рычит он, вскакивая с кресла и ударяя кулаком по своему видавшему виды металлическому столу. — Отправляйся на реабилитацию, сынок! Нам нужно выиграть Суперкубок!

— Окситоцин — это гормон объятий, тренер. Мне не нужна реабилитация.

Тренер резко опускается на свое место и смотрит на меня.

— Ты только что сказал «объятия»?

— Ага.

— О чем, ради всего святого, ты говоришь?

Со стоном я опускаю голову на руки и упираюсь локтями в колени.

— Я даже не знаю. Я совсем спятил и понятия не имею, что делаю.

После долгого молчания тренер произносит: — Все дело в женщине, не так ли?

— Женщине? Она больше похожа на Чингисхана этикета. Тони Сопрано манер. — Думая о Мэдди, я тоскливо вздыхаю. — Багси Сигел²⁰ настоящей любви.

— Она что, также Майкл Корлеоне в вопросах обрезания? Потому что ты говоришь так, будто у тебя яйца отрезали.

— Обрезание делают для крайней плоти, а не для яиц.

— Этот разговор — обрезание для моего мозга.

Я поднимаю голову и смотрю на него. Должно быть, я выгляжу очень жалко, потому что тренер произносит: — Ого.

— Да.

Через некоторое время он говорит: — Ну, не все так плохо, раз она заставила тебя извиниться за твое поведение в прошлом. — Его лицо мрачнеет. — Хотя это довольно большое полотно, которое не закрасить одним маленьким извинением. Возможно, тебе стоит купить мне цветов и прислать коробку шоколадных конфет.

— Дайте мне передохнуть, ладно?

— Чего ты от меня хочешь, сынок? Ты приходишь как мешок с раздавленными задницами, не в форме, рассеянный и несешь какую-то чушь про древних императоров, криминальных авторитетов и настоящую любовь. Я даже не знаю, с чего начать.

— Вы можете начать с объяснения, что такое, черт возьми, мешок с раздавленными задницами.

Раздраженный, тренер машет рукой в воздухе.

— Это старый военный термин. Он означает что-то действительно плохое, чего ты не хочешь видеть. Хуже может быть только мешок с раздавленными задницами, а ты уже почти у цели.

— Я знаю, — безнадежно произношу я.

— Так эта женщина забеременела от тебя или как?

— Нет! Боже, нет. Ничего подобного. — добавляю я застенчиво. — У нас даже нет.… ну знаете.

Тренер поднимает брови, отчего морщинки на его лбу множатся, как кролики.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что так завелся из-за бабы, с которой даже не спал?

Мы некоторое время смотрим друг на друга. Потом я говорю: — Это плохо, да?

— Держу пари на свою задницу, что это плохо, сынок! Если ты когда-нибудь увидишь ее обнаженной, то, скорее всего, расплачешься! Ты начнешь слушать Кенни Джи, смотреть Эллен Дедженерес и носить рубашки с рюшами из макробиотической конопли!

— Я люблю Эллен, — оправдываюсь я.

Он кричит: — Скажи еще раз слово «любовь», и я заставлю тебя пробежать сто чертовых кругов по полю!

Тренер встает, уперев руки в бока, и начинает возбужденно расхаживать за своим столом.

— Хорошо. Расскажи мне об этом твоем любовном гангстере. В чем дело?

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на свои руки. Руки, которые всего несколько дней назад обнимали прекрасную головку Мэдди, пока я целовал ее.

— Дело в том, что она слишком хороша для меня.

Тренер заливисто смеется.

— Каждая женщина слишком хороша для каждого мужчины, идиот. Тебе просто нужно найти ту, которая не будет слишком сильно тобой помыкать.

Я думаю о его жене, страстной итало-американке, с которой он прожил в браке около ста лет.

— Это то, что вы нашли в Карле?

— Ты шутишь? Эта женщина при каждом удобном случае говорит мне, что она лучше меня. Я даже пописать не могу без того, чтобы она не начала кричать, что я всегда оставляю сиденье поднятым и писаю повсюду, а ей следовало выйти замуж за Джо Скалиа, как говорила ее мать.

— Вы когда-нибудь спрашивал ее, почему она этого не сделала?

Тренер снова смеется, только на этот раз теплее.

— Потому что Джо Скалиа не заставлял покалывать ее женские штучки, вот почему.

Я морщусь.

— Я уже чувствую, что этот разговор меня травмирует.

— Я хочу сказать, что вся эта ерунда про то, что ты недостаточно хорош, — это просто чушь.

Я продолжаю смотреть на свои руки. Мой голос становится тише.

— Да, только это не так. Вы знаете мою историю.

Тренер перестает расхаживать взад-вперед. Я знаю, что он смотрит на меня, но не поднимаю глаз. От стыда у меня краснеют уши.

Затем он снова садится за свой стол и закидывает ноги на столешницу.

— Так вот в чем дело, сынок? В твоем прошлом?

— То, что прошло, — это пролог.

Кажется, его раздражает, что я цитирую Шекспира.

— Нет, прошлое — это просто прошлое. Я тебе не чертов психотерапевт, сынок, но позволь дать тебе совет, который я заработал за долгие годы жизни.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит прямо на меня своими голубыми глазами, острыми, как сосульки.

— Не позволяй худшему, что с тобой случилось, стать мерилом твоего самоуважения. Не давай плохим людям возможности снова причинить тебе боль, считая, что ты заслужил то, что они сделали. Ты этого не заслужил. Ты был всего лишь ребенком. Жизнь иногда может быть ужасной, но она останется ужасной только в том случае, если ты позволишь ей. Сделай себе одолжение и отпусти прошлое. Единственное, что ты получишь, цепляясь за него, — это то, что у тебя уже есть. Гнев. Депрессию. Одиночество. Неужели ты хочешь прожить так следующие пятьдесят лет своей жизни?

«Пока ты не научишься открывать свое сердце, ты всегда будешь так же одинок, как и сейчас».

Вспоминая слова Мэдди в день нашей встречи, я несколько раз сглатываю, чтобы избавиться от комка в горле.

— Я не знаю, как отпустить это. Я не знаю, как двигаться дальше.

— Знаешь.

Когда я молча смотрю на него, тренер произносит: — Ты не можешь изменить прошлое, но будущее в твоих руках. Так сделай его лучше. Напиши себе новую историю.

— Но как?

Его голос становится мягче.

— Будь тем мужчиной, который, по твоему мнению, достоин ее.

Эти слова поражают меня, как граната.

Я сижу как громом пораженный, смотрю на тренера и пытаюсь моргать как можно быстрее, чтобы слезы, скапливающиеся в глазах, испарились и ему не пришлось бы беспокоиться о том, что я буду изображать Кенни Джи во время наших предматчевых встреч.

Тренер сжаливается надо мной. Он снова становится суровым и грубым, как обычно, и, махнув большим пальцем в сторону двери, отпускает меня.

— А теперь уноси свою задницу отсюда. И возьми себя в руки, прежде чем пойдешь в раздевалку и увидишься со своими товарищами по команде. Ты выглядишь так, словно те пришельцы, которые тебя похитили, подвергли тебя анальному зондированию.

— Да, тренер, — отвечаю я хриплым голосом. Я беру свой шлем и встаю. — Спасибо, тренер.

— В любое время, сынок. В любое время.

Прежде чем повернуться, чтобы уйти, я вижу его легкую довольную улыбку.