Правила помолвки

1

МЕЙСОН

Вы когда-нибудь замечали, насколько многогранен мат?

Я знаю, это случайный вопрос, но выслушайте меня. В чем-то я прав.

Мат как в форме существительного, глагола или прилагательного действительно не имеет себе равных. Я постоянно использую его во всех формах.

Например, прямо сейчас я смотрю на обнаженную блондинку, которая тихо посапывает в моей постели, и думаю: Это пиздец. Какого хуя я вчера вечером привез ее домой из бара? Я гребаный дебил. БЛЯДЬ.

Последнее, наверное, мое любимое.

Само по себе это простое слово.

Заглавными буквами.

Например, это может означать «вау». Или «жизнь — отстой». Или «как я умудрился испачкать рубашку горчицей?». Или даже «мы все умрем!».

Или, в данном конкретном случае, «почему я снова и снова совершаю одну и ту же ошибку?».

У моего психотерапевта есть одна теория, но я не хочу об этом говорить.

— Мейсон! Меейсоооннн! Где ты? Мы опаздываем!

Этот голос с бруклинским акцентом, доносящийся снизу, напоминает мне о том, что мат можно использовать еще и в другом значении — как единицу измерения.

«Дохуя», что означает значительно больше, чем просто много.

Или вот слово «долбоеб» сильно отличается от простого «придурок», которое можно использовать для обозначения человека, которого вы терпеть не можете.

Как, например, Тома Брэди. Да, знаменитого квотербека из «Patriots».

Даже не буду начинать про мистера Совершенство.

Фу.

Иногда мой разум берет надо мной верх и зацикливается на том, сколько матерных слов могут обозначать примерно одно и то же, но моя психотерапевт тихо вздыхает, когда я об этом говорю, и опускает взгляд, как будто потеряла всякую надежду быть полезной обществу, так что я так и не получил внятного ответа на этот вопрос.

На чем я остановился?

Ах да. Блондинка.

— Мейсон! МЕЙСОН! Боже правый, быстрее!

Мужчина, у которого сейчас случится инсульт, — это Дик, мой агент. Можно было бы подумать, что он проявит ко мне хоть немного уважения, учитывая, сколько денег я ему приношу, но нет. Он относится ко мне как к члену семьи.

Не как к близкому родственнику. Не как к сыну или чему-то подобному, а, может быть, как к… пасынку?

Да, как к пасынку.

То есть я ему вроде как нравлюсь? Потому что должен? Если я хорошо себя веду? Если моя мама в комнате и он притворяется, что мы все такие милые-премилые-мы-просто-одна-большая-счастливая-смешанная-семья, пока она не уйдет и он не сбросит маску, не рухнет на диван и не накричит на меня, чтобы я принес ему пива?

Вот так.

Ну, как… ну, как все остальные ко мне относятся, наверное. Очень деликатно.

Типа: «Ого, кто привел йети на вечеринку? Ха-ха-ха, снежного человека приучили к туалету? Шучу! Конечно, мы шутим, ха-ха-ха!» Шепот на сцене: «Нет, серьезно — его приучили к туалету? Потому что мы только что чистили ковер, и, похоже, ему бы не помешал коврик для туалета».

Предупреждение о спойлере: Я не известен своими светскими манерами.

— Я иду! — кричу я, отчего обнаженная блондинка на моей кровати вздрагивает и фыркает.

Но не просыпается. Она просто зарывается в мои гребаные простыни и отрубается, так что я оставляю ее отсыпаться после тонны алкоголя, которого мы выпили прошлой ночью, прежде чем вернуться сюда и начать трахаться, как кролики.

Теперь вы понимаете, почему я всегда такой раздражительный?

Быть собой утомительно.

— Это дерьмовая идея, — произношу я, сидя с Диком в машине.

— У тебя есть вариант получше?

— Да. Давай заедем в тот бар на углу. Выпьем чего-нибудь.

Раздраженный вздох.

— Мейс, сейчас десять утра.

— Именно. Мне нужна «Кровавая Мэри». Я мрачно смотрю в окно на ирландский паб, мимо которого мы проезжаем по пути на встречу со свахой.

Гребаная сваха. Ради всего святого.

Дик ведет мою машину. Это совершенно новый Mercedes-Benz Maybach. Я ненавижу его с силой тысячи палящих солнц. В нем слишком уютно. Безопасно.

Это заставляет меня чувствовать себя старым.

Мне стоило купить ту винтажную Shelby Cobra Super Snake с двигателем в 800 лошадиных сил, о которой я мечтал, но Дик кричал, что я на ней разобьюсь, бла-бла-бла, и вот мы здесь.

Дик возит меня не потому, что я ненавижу машину. Он часто меня подвозит, потому что у меня приостановлено действие водительских прав. Два десятка штрафов за десять месяцев — и в автоинспекции начали злиться.

Кроме того, таким образом он присматривает за мной. Если я снова попаду в неприятности, мне не поздоровится, и я могу попрощаться со всеми своими выгодными рекламными контрактами.

А я не хочу целовать их на прощание. Другие люди могут измерять счастье количеством друзей (спойлер: у меня их нет) или близостью с семьей (спойлер: у меня и этого нет), или любым другим сентиментальным дерьмом, которое доставляет им удовольствие, но для меня есть только один показатель успеха — деньги.

Которых (сколько уже спойлеров?) у меня много.

Можно сказать, целая куча.

Или дохуя.

В любом случае, вы были бы правы.

Да, я знаю, о чем вы думаете: я поверхностный мудак. Лучше быть поверхностным, чем бедным.

Я был беден — настолько беден, что мне приходилось ходить на заправку в конце улицы и набивать карманы туалетной бумагой, чтобы принести ее домой, потому что в доме ее не было, а единственный сыр, который я когда-либо ел, был тот, который выдавался в коробках гуманитарной помощи. Когда отключали электричество, я оставался без света, тепла и возможности готовить на плите, потому что у меня не было денег, чтобы оплатить счет.

Быть бедным — значит делать все возможное, чтобы выжить.

Унизительные вещи.

Иногда незаконные.

То, что противоречит вашей природе или вашим моральным принципам, но у вас нет выбора. Вы бессильны. Особенно если вы бедный ребенок, потому что тогда вы еще и невидимка.

А быть невидимым еще хуже, чем быть бедным.

С таким же успехом можно считать, что вы мертвы.

— Тебе не нужна «Кровавая Мэри», — раздраженно говорит Дик. — Тебе нужна женщина, которая будет о тебе заботиться.

Я ухмыляюсь, вспоминая грудастую блондинку, которой я вызвал такси перед нашим отъездом.

— Таких у меня полно.

— Не будь идиотом. Ты знаешь, что я имею в виду. И позволь мне говорить, когда мы доберемся туда!

— Хватит кричать. От твоего крика у меня еще сильнее болит голова.

Дик игнорирует меня и продолжает громко говорить: — Неужели тебе было трудно провести расческой по волосам? Ты выглядишь так, будто спал в лесу!

— Хорошая мысль. Давай заедем в парикмахерскую.

Дик тяжело и драматично вздыхает.

— Ты должен начать относиться к этому серьезно, Мейс. Все твое будущее зависит от того, сможешь ли ты взять себя в руки.

Он прав. Я знаю, что он прав, но меня все равно бесит, что он меня поучает.

К тому же у меня и так нет будущего. Эта футбольная история будет такой же, как и все остальное в моей жизни: временной.

Ничто хорошее не длится долго.

Я смотрю сквозь окна на солнечное весеннее утро.

— Напомни мне еще раз, почему я должен идти на эту встречу?

— Потому что от тебя уже отказались две другие компании, которые занимаются сватовством, а нам нужно, чтобы ты определился к началу сезона.

Определился — значит, женился.

Пристрелите меня.

— Я не хочу жениться.

— Фу-фу-фу.

Я ворчу: — Знаешь, это очень бесчеловечно. Я не какой-нибудь кусок мяса без чувств.

Дик хохочет. Придурок.

— Я говорю серьезно!

— Заткнись, Мейсон. Если бы ты мог сам выбрать хорошую девушку, мы бы не оказались в такой ситуации. Но твой вкус в женщинах становится все хуже и хуже, и будь я проклят, если позволю какой-то неграмотной, меркантильной бабе с татуировкой на лице, чей бывший муж приходится ей кровным родственником, вцепиться в тебя когтями. Мы найдем тебе хорошую девушку из хорошей семьи, с которой ты сможешь остепениться и зажить хорошей жизнью.

Хорошая — самое отвратительное слово из семи букв. Оно в разы хуже, чем мат.

Я бормочу: — Мне не нужна хорошая девушка. — Я ее и не заслуживаю.

— Ну ты даешь, Шерлок! Поэтому мы и обратились к свахе! Слушай, мы уже на месте. Просто молчи, а я обо всем позабочусь. Постарайся выглядеть серьезным.

— Серьезным?

— Искренним. Как будто тебе это нравится.

— Да, я знаю, что означает это слово. Но ты видел мое лицо? — Я указываю на него. — По умолчанию установлено «Пошел ты», на максимальной громкости!

Дик заезжает на парковку перед офисным зданием, которое было перестроено из викторианского особняка. Оно такое милое, выкрашено в бледно-розовый цвет с желтой отделкой. Множество изящных розовых кустов обрамляют белый штакетник, которым оно окружено.

Я бы не удивился, если бы Бэмби и Золушка выскочили через парадную дверь. Это место выглядит так, словно Уолта Диснея стошнило прямо на него.

Табличка в форме сердца у входа гласит: «Идеальные пары». Потому что вы заслуживаете своего «долго и счастливо»!

Боже милостивый. Я попал в ад.

Дик глушит двигатель и поворачивается ко мне с серьезным выражением лица.

— Мейсон, я не позволю тебе самоуничтожиться. Пока я твой агент, я этого не допущу. Ты меня слышишь?

— Давай посчитаем. Во-первых, у меня не заложены уши. Во-вторых, ты кричишь в тридцати сантиметрах от моего лица. В-третьих, я тебя слышу.

— Хорошо. Теперь, если ты просто позволишь мне говорить, когда мы войдем туда, все будет в порядке.

Я изучаю его грубое лицо. Он выглядит взволнованным, что странно. Обычно Дик спокоен, как деревянная доска.

— Что тебя так взбудоражило перед этой встречей? Владелица — тот еще кошмар?

— Полная противоположность кошмару. Она милая, ясно? Одна из тех южанок. Настоящая леди.

Я представляю себе старушку в жемчугах с фосфоресцирующими белыми зубными протезами, в соломенной шляпе с пластиковыми цветами на полях, и чувствую укол тоски по ирландскому пабу, мимо которого мы проезжали по пути сюда.

Дик говорит: — Ей не понравится, если ты будешь ругаться или… — он раздраженно машет на меня рукой, — вести себя как обычно, как будто у тебя запор.

— Извини, конечно, но у меня очень регулярный стул.

— Ты знаешь, о чем я! Веди себя прилично!

Поскольку Дик нервничает, я тоже начинаю нервничать. Эмпатия — одна из многих черт, которые я ненавижу в себе. Если бы я мог просто не обращать внимания на чувства других людей, жизнь была бы намного проще. Но я как эмоциональная губка. Все это дерьмо впитывается в меня.

Это одна из причин, по которой я так много пью. Алкоголь помогает мне не чувствовать.

Пара больших сисек в моих руках тоже не помешает.

Дик распахивает водительскую дверь и бросает на меня последний предупреждающий взгляд, прежде чем выйти из машины. Я смотрю, как он поднимается по ступенькам портала в ад, искусно замаскированного под офис свахи, пока он не оборачивается и нетерпеливо не машет мне, приглашая присоединиться к нему.

Тяжело вздохнув, я выхожу из «Мерса» навстречу прекрасному утру.

Атланта в мае — одно из самых красивых мест, которые я только могу себе представить. Щебечут птицы. Цветут цветы. Небо ослепительно-голубое.

И вот я здесь, двадцативосьмилетний мужчина, который настолько облажался, что его агент думает, будто, если он найдет ему идеальную жену, это спасет его от самого себя.

Я соглашаюсь на это только потому, что у меня не хватает духу сказать ему, что мой корабль уже отплыл.

И даже, блядь, затонул.

Мы заходим в здание через главный вход и попадаем в приемную, где мне приходится сдерживаться, чтобы не выбежать обратно.

Все розовое. Абсолютно все. Стены, ковер, диван и стулья. Это как оказаться внутри бутылочки с Pepto-Bismol¹.

В ужасе оглядываясь по сторонам, я говорю: — Что. Это. За. Хуйня.

Дик шипит: — Это романтично! А теперь заткнись, черт возьми! — Натянув фальшивую улыбку, он подходит к стойке, за которой в кресле дремлет крупная женщина с кудрявыми рыжими волосами. Ее глаза закрыты, и она тихо посапывает.

Под «тихо» я подразумеваю «как бензопила». Я слышал, как бунты проходили тише.

Дику приходится несколько раз откашляться, чтобы его услышали сквозь шум, и только тогда Спящая красавица резко просыпается.

И кричит.

Я говорю: — Прекрасно понимаю, что вы чувствуете, леди.

Затем все происходит как в замедленной съемке.

Дверь на другой стороне комнаты распахивается. Через нее выходит молодая женщина. Она стройная и миниатюрная, ростом чуть больше ста пятидесяти сантиметров, и одета скромно, как библиотекарь.

В бежевой юбке ниже колен. Простая белая блузка застегнута до самой шеи. На носу у нее изящные очки в золотой оправе. Ее темные волосы собраны сзади в аккуратный пучок.

На женщине нет никаких украшений. Из макияжа — только помада.

Того же ужасного розового оттенка, что и стены.

Она смотрит на женщину, которая закричала. Потом на Дика. Затем поворачивает голову, смотрит на меня.

И улыбается.

Я чувствую эту улыбку до самого темного уголка моей души, где никогда не светит свет и где я держу всех монстров взаперти.

Женщина улыбается всем телом. Всем своим существом, как будто она сама — проводник света, и все хорошее и чистое во Вселенной проходит через нее, направляясь ко мне, где оно окружает меня и омывает золотыми лучами солнца, такими теплыми и ласковыми, что я едва сдерживаю слезы.

Я стою ошеломленный, глупо пялясь на нее, пока она не заговаривает.

Мелодичным голосом библиотекарь произносит: — Привет.

Вот и все. Одно слово. Простое, обычное, повседневное слово, которое я слышал миллион раз, но только не этим голосом, не этими губами, накрашенными отвратительной розовой помадой.

В ответ я могу сказать только другое простое слово.

БЛЯДЬ.

Помните, я говорил, что у меня есть одна мысль? Вот она:

Впервые в жизни это слово даже близко не описывает то, что я почувствовал, когда впервые увидел Мэдди МакРэй.

К сожалению, я все тот же. Угадайте, что произошло дальше.

Спойлер: я все испортил.

МЭДИСОН

Арт выполнен переводчиком. Изображение героев может не совпадать с вашим представлением их и представлением автора