Правила помолвки

21

МЭДДИ

Я так воодушевлена тем, что Мейсон готов рассмотреть возможность настоящей любви, что весь оставшийся ужин рассказываю ему о Стефани. К тому времени, как мы закончили есть, я уже настолько ее расхвалила, что Мейсон говорит, что не верит ни единому моему слову.

— Что с ней не так? — спрашивает он.

— С ней все в порядке! Она замечательная!

Пока мы идем обратно к кинотеатру, где припаркована моя машина, Мейсон качает головой.

— Я в это не верю. Если она такая замечательная, как ты говоришь, зачем ей сваха?

— Потому что она карьеристка и очень занята. И она не хочет иметь дело с «Gumble», «Pinder» или другими сайтами знакомств, где симпатичный парень, на которого вы положили глаз, в свободное время, скорее всего, снимает шкуры с кошек.

Мейсон усмехается.

— Я думаю, ты имеешь в виду «Bumble» и «Tinder».

— Картофель или картофельное пюре, какая разница. Я хочу сказать, что нанять сваху — гораздо более безопасный и индивидуальный подход. Минуточку, почему я должна тебе это объяснять? Ты меня нанял!

— Дик нанял тебя, — сухо говорит он. — Я согласился на это, хоть и с трудом.

Я хмыкаю.

— Как и подобает большому ребенку.

Он бросает на меня косой взгляд. Его улыбка многозначительна.

— О, я действительно большой.

— Я бы закатила глаза, но не хочу тебя поощрять. Вот моя машина.

Мейсон резко останавливается и пялится на мою машину. Она блестит в свете фонарей на парковке, как черная жемчужина.

— Это? Это твоя машина?

— Не будь сексистом. Женщина вполне способна управлять маслкаром¹⁷.

Он смотрит на него так, словно только что увидел снежного человека.

— Это не просто маслкар, Пинк. Это Shelby Cobra Super Snake 1966 года.

— И что?

Оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что из кустов в любую секунду выскочат вооруженные грабители, Мейсон шипит: — Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

— Видимо, много, потому что, куда бы я ни поехала, парни бросаются на капот и умоляют меня продать им машину.

Его голос поднимается на октаву.

— Почему бы тебе не… Откуда у тебя это? Что, черт возьми, сейчас происходит?

Ища ключи в сумке, я говорю: — Успокойся. Почему ты ведешь себя как сумасшедший?

— Это машина моей мечты!

Я смотрю на него.

— Правда?

Он гремит: — Да!

— Тогда почему ты ее не купишь?

Мейсон рычит: — Потому что таких всего две!

— Хм. Я этого не знала. — Я пожимаю плечами. — А может, и знала, но забыла.

Он хватается за голову и издает странный звук, как будто подавился.

— Расслабься, а? Я дам тебе порулить, если хочешь.

Я тянусь к водительской двери, чтобы открыть ее, но Мейсон набрасывается на меня и хватает за руку.

— Нет! Никто не поедет за рулем! Ты не можешь наматывать на эту машину еще больший пробег. Она слишком ценная. Мы вызовем эвакуатор. — Когда я недоверчиво смотрю на него, он добавляет: — В твоем хранилище есть климат-контроль, верно?

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Я храню ее у себя в гараже!

У Мейсона такой вид, будто я только что сказала ему, что «Patriots» снова выиграли Суперкубок.

Я отстраняюсь от него, открываю дверцу и устраиваюсь на водительском сиденье. Мейсон стоит снаружи, заложив руки за голову, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Садись, Спарки.

— Я не могу позволить тебе вести машину.

— С какой стати?

Он на секунду впадает в панику, пытаясь найти оправдание, и наконец выпаливает: — Ты же выпила!

— Хорошая попытка. Я выпила три глотка вина за ужином.

— Это может превышать допустимый предел!

Я вздыхаю, потому что это уже становится смешным.

— Если бы я была за рулем Toyota, тебя бы беспокоил уровень алкоголя в моей крови?

Мейсон пытается возмутиться, но у него ничего не выходит.

— Конечно, да.

Я щурюсь, глядя на него, стоящего с отвисшей челюстью, и меня осеняет.

— Ой, блин.

— Что?

— Есть причина, по которой Дик всегда тебя куда-то возит. Твои права временно приостановлены?

Как будто Мейсон выиграл спор, он с энтузиазмом говорит: — Да!

— За вождение в нетрезвом виде?

— Нет, за то, что я воспринимал такие вещи, как ограничение скорости и красный свет, как рекомендации.

Затем, после паузы: — Почему ты решила, что он подвозит меня?

Я корчу гримасу, не желая признаваться.

— Из-за твоего эго?

— Серьезно?

— Не делай вид, что это невозможно.

Мейсон скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз.

— Я разочарован тем, что ты так обо мне думаешь.

— Садись уже в машину, — нетерпеливо произношу я.

Он внимательно осматривает автомобиль, затем снова смотрит на меня с сомнением.

— Ты хорошо водишь? Ты ведь не подрезаешь других, не так ли? Этот передний бампер оригинальный. Я не хочу, чтобы он поцарапался.

— Залезай в машину, пока я не выехала с парковки в клубах дыма и не наехала на твои гигантские ноги. — Я наклоняюсь и открываю его дверь. — Сейчас же.

С недовольным ворчанием Мейсон сдается и обходит машину сзади. Затем садится на пассажирское сиденье так медленно и осторожно, что я успеваю вздремнуть.

— Я здесь умираю от старости.

Он устраивается поудобнее и вздыхает от удовольствия.

— Боже. Посмотри, в каком состоянии кожа. Идеально, — произносит Мейсон, поглаживая сиденье. — Минет менее возбуждающий, чем это. — Он выглядит так, будто вот-вот разденется и будет кататься по полу, как собака.

Я предупреждаю: — Если начнешь снимать одежду, выгоню. Даже если мы будем на шоссе.

Когда я завожу двигатель, он издает тихий стон.

— Ладно, Спарки, это уже становится странным.

Благоговейно проводя руками по приборной панели, он спрашивает: — Откуда у тебя эта машина, Пинк?

— Это принадлежало моему отцу. Он любил машины и был автогонщиком.

Мейсон перестает поглаживать приборную панель и смотрит на меня.

— Твой отец был автогонщиком?

Я включаю заднюю передачу и выезжаю с парковки.

— Почему от всего, что я говорю, у тебя такое выражение лица, будто ты переживаешь религиозный опыт?

— В детстве я хотел стать автогонщиком.

Удивленная, я смотрю на него.

— Я тоже.

Он корчит рожицу, как в мультике, и кажется, что его глаза вот-вот вылезут из орбит.

— Что? Ты? Нет.

— Пожалуйста, прекрати говорить, пока я не применила к тебе физическую силу.

— Я просто… не могу… — Он трясет головой, словно пытаясь прийти в себя. — Ты сводишь меня с ума.

— Хочешь верь, хочешь нет, но да. Я хотела участвовать в автомобильных гонках, как мой отец. Двое моих братьев увлекались компьютерами и фотографией. Третий готовился стать врачом. Четвертый был художником. Никто из них не считал машины крутыми. Но я считала. Я думала, что гонки — это самая крутая работа в мире. Я думала, что мой отец круче Стива Маккуина. Вот почему после смерти родителей я получила это, а не их вещи.

Я на мгновение замолкаю, погрузившись в воспоминания.

— Но после аварии я больше не хотела участвовать в гонках. На самом деле я не могла сесть за руль больше четырех лет. Все мои друзья получали водительские права в старших классах, а я все еще ездила на велосипеде. Понадобилось много сеансов психотерапии, чтобы кошмары прекратились.

Мы едем в тишине. Я чувствую на себе взгляд Мейсона, но не поворачиваюсь.

— Кстати, куда я еду? Я не знаю, где ты живешь.

— В Бакхеде¹⁸.

— Ну конечно.

— Не суди меня за то, что я богат.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Ты прав. Прости. Должно быть, тебе ужасно тяжело живется.

— Сноб.

— Богач.

— Ты так говоришь, будто иметь деньги — это плохо.

— Деньги сами по себе не хорошие и не плохие. Важно то, что ты с ними делаешь.

После минутного молчания Мейсон говорит: — Я так понимаю, ты никогда не была бедной.

После этого он замолкает, и я тоже. Мы едем по городу, погрузившись в свои мысли, пока не добираемся до фешенебельного района Бакхед.

Мейсон говорит: — Здесь налево. Проедь прямо четыре квартала, затем снова налево. Дальше я тебя направлю.

По мере того как мы едем, дома становятся все больше и больше и отдаляются друг от друга. Мейсон говорит мне, на какие улицы сворачивать, пока наконец мы не останавливаемся перед массивной каменной стеной с коваными воротами, такими большими и изысканными, что они могли бы сойти за вход в рай.

— Набери один-девять на клавиатуре. — Мейсон кивает на маленькую черную коробочку на подставке с левой стороны подъездной дорожки. Я немного проезжаю вперед, затем высовываюсь и ввожу цифры.

— Что еще?

— Все.

— Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Твой пароль состоит всего из двух цифр?

— Это мой номер на футболке. Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что это, должно быть, самый ненадежный пароль в истории.

Мейсон пожимает плечами, как будто безопасность не имеет значения.

— Я хотел что-то, что точно не забуду.

Ворота распахиваются. Я нажимаю на педаль газа, недоверчиво качая головой.

Недоверие сменяется шоком, когда после, казалось бы, бесконечной поездки по красивой гравийной дороге, по обеим сторонам которой растут огромные ивы, моему взору предстает огромное поместье. Оно похоже на дворец.

— Боже мой. Это тут ты живешь?

— Ага.

— Сколько человек проживают с тобой?

— Нисколько. Я живу один.

Мы подъезжаем ближе. Я наклоняюсь над рулем, чтобы посмотреть вверх и оценить все в целом. Это самая большая резиденция, которую я когда-либо видела.

— Насколько велико это место?

— Три тысячи квадратных метров на семи гектарах.

— Я бывала в тематических парках и поменьше этого! — говорю я, улыбаясь.

Мейсон смотрит через лобовое стекло с едва заметным отвращением.

— Я сказал своему агенту по недвижимости, что хочу самое большое помещение из доступных. Вот что я получил.

— Ого. У тебя, наверное, огромные счета за электричество.

Он улыбается, но это не похоже на счастливую улыбку.

— Не знаю. Все платежи осуществляются через моего финансового менеджера.

— Что ж. Это, должно быть, здорово.

— Можно подумать.

В его тоне столько недовольства, что мне хочется спросить, почему он живет здесь, если ему это так не нравится. Но я прикусываю язык и продолжаю вести машину, пока Мейсон не подсказывает, где остановиться. Я ставлю машину на парковку и благодарю его за ужин.

Он удивленно поворачивается ко мне.

— Ты не зайдешь?

Теперь уже я удивляюсь.

— О. Эм. Ты хотел, чтобы я зашла?

Он показывает большим пальцем на свой особняк.

— Ты не хочешь экскурсию?

— По замку Херста¹⁹? Нет, спасибо.

По его выражению лица я понимаю, насколько это для него неожиданно.

— Все хотят экскурсию. Всегда.

— Я имею в виду, что это, я уверена, очень милое место.

Теперь Мейсон выглядит оскорбленным. Он оборачивается, чтобы посмотреть на дом, а затем снова поворачивается ко мне.

— Милое?

— Пожалуйста, не принимай это на свой счет. Я не пытаюсь развязать здесь Третью мировую войну. Просто такой дом — не мое.

— Не твое?

— Ты перестанешь повторять все, что я говорю?

— Просто мне неприятно, что тебе не нравится мой дом. Он нравится всем. Всем. Особенно женщинам.

Я раздраженно жестикулирую.

— О, ради всего святого, Мейсон, мне наплевать, что думают все остальные. Я в любой день предпочту свой уютный маленький коттедж этому месту.

— Но почему?

Я складываю руки на груди и поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Почему ты так расстраиваешься из-за того, что мне не нравится твой дом, когда тебе он тоже не нравится?

Он кричит: — Я никогда не говорил, что мне он не нравится!

— Ты и не должен был. Чем ближе мы подходили, тем более напряженным ты выглядел.

— У меня просто такое лицо!

— Чушь. Ты ненавидишь свой дом. Признай это.

С диким взглядом и взвинченный, Мейсон долго и молча смотрит на меня. Затем шумно выдыхает и опускает голову на руки.

Он с несчастным видом произносит: — Я его терпеть не могу. Этот дом ужасен, не так ли?

Я хлопаю его по плечу.

— Он красивый, элегантный и совершенно нелепый. А ты не думал спросить у законодательного собрания штата, не нужна ли им новая штаб-квартира?

Мейсон стонет, закрыв лицо руками.

— У меня нет никакой мебели, кроме кровати. Ты бы слышала, как там громко отдается эхо. И все сделано из мрамора, поэтому там всегда холодно. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что сплю в мавзолее!

Я ничего не могу с собой поделать и снова начинаю смеяться.

Он поднимает голову и сердито смотрит на меня.

— Это не смешно!

— Это так смешно, что я не могу удержаться.

— Ты хоть представляешь, сколько я заплатил за это место?

— За твой гигантский мавзолей? — Я щурюсь, глядя на дом через окно. — Не знаю. Миллиарды?

— Именно! Миллиарды!

— Я не сильна в финансах, Спарки, но думаю, они тебя обманули.

Когда он стонет и откидывает голову на подголовник, закрывая глаза, я пытаюсь его успокоить.

— Я уверена, что найдется какой-нибудь нефтяной магнат с двенадцатью бывшими женами и сотней детей, который с радостью переедет сюда. Со всеми членами своего загородного клуба. И прислугой.

Мейсон открывает глаза и свирепо смотрит на меня.

Я пытаюсь подавить очередной смешок, но безуспешно.

— И со всем населением Португалии.

— Ха-ха.

— Да ладно тебе. Ты же не собираешься его продавать.

В его голосе слышится паника.

— Но где я буду жить?

— Ты так говоришь, будто между этим местом и картонной коробкой нет никаких вариантов.

— Назови хоть один.

— В конце моего квартала выставлен на продажу дом.

Это настолько его удивляет, что лишает дара речи.

— Ты прав, — серьезно говорю я. — В том доме всего три спальни. Там недостаточно места и для тебя, и для твоего эго.

Мейсон отводит взгляд.

— Я просто удивлен, что ты хочешь, чтобы я жил с тобой на одной улице.

— Ты шутишь? Представь, как весело было бы выкрикивать друг другу оскорбления через забор на заднем дворе. Соседям бы это понравилось.

Когда Мейсон смотрит на меня и видит, что я улыбаюсь, он тоже улыбается.

— Да, особенно когда они услышат твою цензурную версию ругательств по типу «пенис» и «перепихнуться». Они даже не поймут, на каком языке мы говорим.

Мы так долго улыбаемся друг другу, что становится неловко. Я отвожу взгляд и поправляю волосы, чтобы убедиться, что из пучка не выбилось ни одной пряди.

Прокашлявшись, Мейсон говорит: — Думаю, я все-таки пойду.

— Хорошо. Спокойной ночи. И еще раз спасибо за ужин. Мне понравилось то место.

Когда он не отвечает, я бросаю на него взгляд. Мейсон смотрит на меня тем же теплым взглядом, который смутил меня в ресторане.

— Не за что, Пинк. В любое время.

— Я отправлю тебе всю информацию о Стефани, как только проверю ее досье. Хорошо?

— Конечно. С нетерпением жду этого.

Следует неловкое молчание. Наконец, Мейсон нарушает его, говоря: — Сладких снов. — Затем открывает дверь и собирается выходить.

— Подожди.

Он поворачивается ко мне, держась рукой за дверь, с вопросом в глазах.

— Я, эм, мне нужно кое-что сказать.

Мейсон стонет.

— Ты меня убиваешь, ты же знаешь?

— Нет, это не имеет к тебе никакого отношения. Ты не сделал ничего плохого. Это касается меня.

С горящими глазами он откидывается на спинку сиденья.

— Это должно быть интересно.

Прежде чем заговорить, я вглядываюсь в его лицо, потому что хочу убедиться, что не упустила ни одной перемены в его выражении.

— Прости, что я подшутила над твоим эго. Это было некрасиво. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я считаю, что с тобой что-то не так, потому что это не правда.

На его лице мелькает несколько разных эмоций, прежде чем он останавливается на той, которую я не могу определить. Это отчасти боль, отчасти удовольствие, приправленное двойственными чувствами.

Мейсон мягко произносит: — Я знаю, что ты так не считаешь. Поэтому я предполагаю, что твои родители, должно быть, часто роняли тебя на голову, когда ты была младенцем.

— Ох, да ладно тебе. Я же пытаюсь извиниться!

Он ухмыляется.

— Так и есть. Я тебя слышал. И тебе не нужно делать это снова, потому что мне нравится, когда ты меня бесишь.

Когда я изгибаю бровь, он быстро поправляется: — В смысле, по работе. Я имел в виду, что мне нравится, когда ты говоришь со мной о деле. Никто другой не разговаривает со мной так, как ты.

— Приятно это знать, — говорю я с улыбкой. — Теперь, когда я знаю, что тебе это нравится, я готова бросить тебе вызов, приятель, так что лучше будь начеку.

— Жду не дождусь.

Затем все происходит как в замедленной съемке.

Я не знаю, что заставило меня так поступить. Правда, не знаю. Вот мы улыбаемся и прощаемся, а в следующую секунду я импульсивно наклоняюсь и целую Мейсона в щеку.

Только он поворачивает голову, и моя цель смещается.

Там, где должна была быть его щека, внезапно появились губы.

Его теплые, мягкие, красивые губы, которые раскрываются, когда встречаются с моими.