Правила помолвки

15

МЭДДИ

Таким образом, было достигнуто максимальное унижение, и для этого потребовалось всего лишь ненадолго заглянуть в бар в середине дня.

Я (неуверенно): Мейсон, э-э-э, тебе нравятся только молодые женщины с большой грудью?

Перевод: Неужели тебе может нравиться чудаковатая, чопорная библиотекарша с плоской грудью, которая постоянно ругает тебя за дурные манеры и которой ты ни разу не намекнул, что она тебе нравится, если не считать того, что ты пялился на ее рот, разглядывая ее розовую помаду в стиле Барби-наркоманки?

Мейсон (с трудом сдерживая рвоту): Да, мне нравятся только молодые женщины с большой грудью. Молчаливые тоже хороши.

Перевод: Ты думаешь, меня заинтересует старая, чопорная, целомудренная, самоуверенная, любящая кошек, носящая пучок и помешанная на розовом цвете ты? Фу.

Я: Начинаю умирать от смущения, время от времени прерываясь на неприличные звуки.

Да, день выдался тяжелый, а ведь еще даже не время пить чай. Может, в следующий раз Беттина подожжет мой дом, чтобы не терять времени даром.

Она оказала бы мне услугу. Я бы даже не попыталась спастись. А просто лежала здесь на диване и плакала, пока горела.

Хотя меня задело то, как Мейсон посмотрел на мой брелок с Хагридом. Можно было подумать, что он голый и вибрирует, так презрительно он на него взглянул.

— Вот. Выпей это.

Я откидываю уголок одеяла, которым накрыла лицо, когда Мейсон уложил меня на диван несколько минут назад. Он сидит на кофейном столике напротив меня, держа в руке стакан с водой, и выглядит таким огромным, красивым и сексуальным.

— Это поможет справиться с похмельем, Пинк. Тебе нужно пить больше воды.

Я стараюсь говорить четко: — Спасибо, я не хочу пить. — Затем снова натягиваю одеяло на голову, желая, чтобы он ушел и я могла остаться наедине со своим невыносимым стыдом.

Что, черт возьми, заставило меня задать ему этот вопрос?

Мысль о том, что я могу ему понравиться, нелепа, как и мысль о том, что меня волнует, нравлюсь я ему или нет. Мне все равно. Мейсон не в моем вкусе. Я не в его вкусе. У нас с ним нет ничего общего.

Даже если бы и так, он мой клиент! У меня строгое правило: не связываться с клиентами и не обсуждать с ними свою личную жизнь. Я никогда раньше не нарушала это правило. Никогда. Я в первую очередь профессионал. Я скала. Я неприступная крепость. Я никогда не теряю бдительность.

За исключением этого ворчливого, эгоистичного зверя, при виде которого мне часто хочется обхватить его толстую шею руками и выжать из него всю жизнь.

— Неважно, хочешь ты пить или нет, — рычит зверь. — Тебе нужно выпить воды. Сейчас же.

Я бормочу: — Ты такой упрямый?

— Поверь мне, у меня большой опыт борьбы с похмельем.

Я хочу съязвить по поводу других вещей, в которых у него большой опыт, но держу язык за зубами. Я и так уже натворила достаточно за один день.

Кроме того, я не должна его осуждать. Нет никаких причин, по которым Мейсон не мог бы развлекаться с дамами. Он молод, холост и богат. Вдобавок ко всему великолепен. Это смертоносное сочетание. Я удивлена, что у него до сих пор нет женщины, которая бы вилась вокруг него.

Я откидываю одеяло и приподнимаюсь на локте. Затем беру стакан воды из его рук и заставляю себя выпить его целиком.

Потом я снова рыгаю, потому что Бог меня ненавидит.

— Ни слова, — предупреждаю я, когда у Мейсона дергается губа. Я убираю пустой стакан под одеяло.

Через несколько секунд я слышу, как он втягивает воздух, и спрашиваю: — Что ты делаешь?

— Проверяю, смогу ли я уловить аромат роз.

— Заткнись.

Снова принюхивание.

— Мейсон.

— Да?

— Ты же понимаешь, что, если я тебя убью, ни один суд в мире меня не осудит, верно?

— Ты не хочешь меня убивать. Со мной слишком весело.

— Весело? Это то, что у нас происходит? Больше похоже на пытку.

— Это ты сказала, что твои внутренности пахнут розами, Пинк. Ты не можешь так говорить и не ожидать, что я клюну на эту наживку.

— Принимается. Напомни мне, чтобы я больше никогда не рассказывала тебе ничего личного.

— Не нужно так злиться.

— Я не злюсь!

Пауза, затем Мейсон говорит театральным шепотом: — Ты очень злишься.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты прав. Я извиняюсь. Мне очень неловко, вот и все.

В его голосе слышится удивление.

— Тебе не нужно стесняться быть самой собой, когда ты рядом со мной.

— Спасибо за это, но обычно, когда я остаюсь самой собой, из моего тела не доносятся непривлекательные звуки.

Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная.

— Я не считаю твои звуки непривлекательными.

— Ты не видишь этого из-за одеяла, которым я накрыла лицо, но я сейчас закатываю глаза.

— Я серьезно. Твоя отрыжка такая милая.

Я знаю, что это значит. Мейсон пытается утешить меня, потому что я была в ужасе, когда спросила его о молодой женщине с большой грудью. Он надеется, что я его не уволю.

— Я добавлю это в твое досье. «Любит женщин с сильными физиологическими функциями».

Его голос становится тише.

— Я не говорил о женщинах. Я говорил о тебе.

У меня пересыхает во рту, и не из-за виски.

— Мейсон?

— Да?

— Я должна кое-что сказать.

— Ты собираешься убрать одеяло с лица?

— Нет.

— Как-то неловко разговаривать с одеялом.

— Мне будет еще более неловко смотреть тебе в глаза, когда я буду говорить то, что должна сказать, так что, надеюсь, ты сможешь сделать для меня исключение хотя бы раз.

Я слышу, как он ерзает на кофейном столике, перекладывая вес с одного места на другое. Затем его голос раздается всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Похоже, это будет что-то пикантное. Продолжай.

Мне нравится его хрипловатый голос — слишком сильно, на мой взгляд.

Я зажмуриваюсь и сжимаю стакан в руке так сильно, что удивительно, как он не разбивается.

— Ладно. Просто… дело в том… — Я на секунду замираю, беспомощно пытаясь подобрать нужные слова, пока мир медленно вращается у меня перед глазами. — У меня богатое воображение.

Тишина.

Я продолжаю: — А ты… ну, я знаю, что ты ничего не делаешь нарочно, ты просто такой, какой есть, очень, э-эм, мужественный и все такое, но… но…

Когда я не могу набраться смелости продолжить, Мейсон говорит: — Я снова тебя обидел.

Его голос звучит низко и напряженно, в нем больше нет той насмешки, которая звучала всего несколько мгновений назад.

Я откидываю одеяло и вижу, что он наклонился ко мне, уперев локти в колени, с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его бабушка трагически погибла, занимаясь вязанием.

Это помогает мне справиться с косноязычием. И я начинаю говорить без умолку.

— Нет! Боже, нет, я не это имела в виду! Ты очень харизматичен, вот и все, — я имею в виду, когда ты не ведешь себя враждебно, — и мое сверхактивное воображение заставляет меня неправильно истолковывать некоторые твои поступки и слова, считая, что ты флиртуешь со мной, — о, Господи, ты зеленеешь, пожалуйста, не блюй, — и я просто говорю тебе это для того, чтобы ты не подумал, что сделал что-то не так, когда я начну вести себя как душевнобольная, потому что я действительно хочу тебе помочь, но ты был прав насчет того, что у меня не было большого опыта общения с мужчинами, кроме Роберта. Он был моими единственными серьезными долгосрочными отношениями, и я уже давно одна, и, наверное, из-за этого мое воображение разыгралось еще сильнее. И, боже мой, что я несу.

Всхлипнув, я снова прячусь под одеялом.

Мейсон позволяет мне некоторое время лежать в агонии, слушая бешеный стук моего сердца и молясь о том, чтобы у меня внезапно случилось кровоизлияние в мозг и все это прекратилось. Наконец он заговаривает.

— Ты считаешь меня харизматичным?

Этот ублюдок, похоже, забавляется.

— Ты что, издеваешься надо мной прямо сейчас?

Он игнорирует мою вспышку гнева.

— Ты так же сказала, что я мужественный. А до этого называла меня умным и веселым. Я прямо идеальный мужчина.

Я безнадежно вздыхаю.

— Я создала монстра.

Мейсон игнорирует и это.

— Что странно, учитывая, что я тебе не нравлюсь.

Я резко выпрямляюсь, комната кружится. Стакан падает на пол и закатывается под диван.

— Я никогда этого не говорила!

— Значит, я тебе в действительности нравлюсь?

Его голос по-прежнему звучит непринужденно, но челюсти напряжены, а глаза горят, и теперь я совершенно сбита с толку.

— Я… я… эм…

— Потому что тебе не следует этого делать.

Мы смотрим друг на друга. Внезапно становится очень трудно дышать.

Его голос понижается на октаву.

— Я не самый лучший мужчина, Пинк. Ты это знаешь. Я это знаю. Я плохой, и это никогда не изменится.

Мне удается собраться с мыслями и сформулировать связное предложение: — Я с этим не согласна.

— Потому что ты меня не знаешь, — следует быстрый и резкий ответ. — И потому что ты веришь в белых рыцарей и сказочные концовки. Но в этой истории я — темный рыцарь, тот, кто убивает принца, грабит замок и сжигает деревню дотла. Не романтизируй меня. Я того не стою.

Мне должно быть неловко. В конце концов, это упрек. Мейсон говорит мне, чтобы я не влюблялась в него — чего, к слову, я и не делала, — но такой уровень эгоизма в сочетании с поразительной глубиной его собственного отвращения к себе производит противоположный эффект.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз так злилась.

— Во-первых, — спокойно говорю я, глядя ему прямо в глаза, — если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я тебя уволю, а потом отшлепаю.

— Ты меня уволишь, — удивленно повторяет он.

— Помолчи. Я еще не закончила. Во-вторых, если бы ты перестал быть таким строгим к себе и посмотрел на вещи шире, то понял бы, что ты не хуже других. Или даже лучше, если уж на то пошло. У тебя есть свои хорошие и плохие стороны, как и у всех нас, но ты не педофил, не серийный убийца и не тот, кто отрезает щенкам хвосты.

Я замолкаю, понимая, что не знаю этого наверняка.

— Верно?

Его лицо мрачнеет.

— А ты была в ударе.

— Верно. В-третьих: если я делаю тебе комплимент, это не значит, что я «романтизирую» тебя. Друзья могут говорить друг другу приятные вещи…

— Друзья, — бросает он вызов, сверкая глазами.

— Хорошо, деловые партнеры. Как бы ты это ни называл, мы будем дружелюбны друг к другу. И нас будут теплые рабочие отношения…

— Опять это слово, — бормочет Мейсон, потирая лоб.

— …потому что я пытаюсь помочь тебе, — перебиваю я его, — с тем, с чем ты меня попросил помочь. В-четвертых, и это самое главное, можем ли мы договориться, что мы с тобой не подходим друг другу и между нами нет никакого флирта или влечения, чтобы мы могли продолжить и найти тебе жену?

Он наклоняет голову и изучает меня прищуренными глазами.

— Ты сказала, что больше не будешь подбирать для меня женщин.

Я морщусь.

— Это был неудачный оборот речи.

— Значит, ты передумала?

Я свешиваю ноги с края дивана и пытаюсь не обращать внимания на бунт в животе.

— Каждый заслуживает счастливого конца, особенно те, кто в него не верит.

Мейсон смотрит на меня, размышляя так напряженно, что у него вот-вот лопнет вена.

Собрав последние остатки достоинства, я произношу: — А теперь, если ты не возражаешь, мне нужно дойти до раковины, пока не появились мои яйца Бенедикт.

Я встаю, пошатываясь дохожу до кухни, и меня тут же рвет в раковину.

Мейсон мгновенно оказывается рядом со мной. Он кладет теплую руку мне между лопаток, когда меня тошнит.

— Это безумное количество еды, — невозмутимо комментирует он, как будто я не выворачиваю наизнанку свои кишки вместе с несколькими другими важными органами. Кажется, я вижу свою печень среди ярко-желтых желтков и размокших кусочков булочки.

Накатывает новая волна тошноты, вызывая очередной приступ рвоты, за которым следует поток непереваренного канадского бекона. Или это может быть легкое. Трудно сказать, у меня слишком сильно слезятся глаза от паров алкоголя.

— Я обязательно использую это против тебя позже, — говорит Мейсон, явно предвкушая это.

Дрожа и тяжело дыша, все еще склонившись над раковиной, я хрипло говорю: — Если ты это сделаешь, я познакомлю тебя с девушкой, которая втайне болеет за «Patriots», и тебе придется слушать, как она в постели выкрикивает имя Тома Брэди.

— Ого, это было жестоко! Молодец, Пинк. Я и не думал, что в тебе это есть.

— Да, тебе лучше быть осторожнее. Я просто источаю зло.

— И рвоту, — говорит он, когда меня снова тошнит.

Когда все заканчивается и я, потная и растрепанная, слабо постанываю, словно призрак, Мейсон весело говорит: — Эй, когда ты познакомишь меня со своими кошками?

Если я в итоге не забью этого человека до смерти острым предметом, то буду в шоке.

Когда я поднимаю голову и бросаю на него сердитый взгляд, он усмехается.

— Ты такая милая, когда обдумываешь убийство.

— Назови меня милой еще раз, и посмотрим, как далеко ты сможешь уйти с раздробленными коленными чашечками.

— Я думал, друзьям позволено говорить друг другу комплименты? — невинно спрашивает Мейсон.

— Ты всегда такой бунтарь или я какая-то особенная?

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, — говорит он все с тем же невинным видом, хотя очевидно, что он лжет.

— Тебе повезло, что после рвоты я слишком слаба, чтобы пнуть тебя в голень.

Мейсон медленно проводит рукой по моей спине. Его голос становится мягким, как и взгляд.

— Ты не собираешься бить меня в голень, маленькая хулиганка. На самом деле ты хочешь, чтобы я помог тебе добраться до спальни, или ты хочешь прилечь на диван?

— Думаю, в спальню. Но мне не нужна никакая пом…

Мейсон делает быстрый, как у ниндзя, наклон и подхватывает меня на руки. Я слишком измотана, чтобы сопротивляться, поэтому кладу голову ему на широкое плечо и стараюсь не дышать ему в лицо.

— Ты ведь никогда не будешь меня слушать, да?

— Конечно, буду. Вот, давай я тебе докажу: где твоя спальня?

— В конце коридора, налево. Но указания ничего не значат.

Он выходит из кухни, неся меня так, словно я легче воздуха.

— Указания значат очень много.

— Нет.

— Да.

— Ты подтверждаешь мою точку зрения, Спарки.

— Не знаю, как мне относиться к этому прозвищу.

Мейсон сворачивает за угол, в мою спальню, стараясь не задеть ногами дверной косяк.

— Что в нем не так?

— Звучит как-то по-рождественски.

— Тьфу, чушь.

— Я просто не хочу, чтобы меня называли именем, которое больше подошло бы эльфу или оленю, вот и все.

— Но эльфы и олени такие милые!

— Именно. Я не милый. Если хочешь называть меня Тором или Рэмбо, давай, называй.

Мейсон наклоняется над кроватью и осторожно укладывает меня, подкладывая подушку под голову. Затем снимает с меня туфли и бросает их на пол, не обращая внимания на мои слабые протесты. Наконец он расправляет сложенное одеяло, которое лежит в изножье кровати, и накрывает меня, подоткнув под ноги.

Затем он замечает выражение моего лица.

— Что?

— Ничего.

— Правда? Потому что это очень похоже на ложь.

Мейсон снова повторяет мои слова. Интересно, есть ли у него что-то вроде аудиоэквивалента фотографической памяти.

— Просто для такого крутого мачо ты слишком заботливый.

Он корчит гримасу.

— Отлично. Каждый парень хочет услышать, что он напоминает тебе мать.

— Что плохого в том, что тебя сравнивают с матерью?

— Ничего, если у тебя нет члена.

Несмотря на слабость, туман в голове и общее отвратительное самочувствие, я улыбаюсь. Я бы съязвила по поводу размера его эго, но не хочу его обидеть.

Я начинаю понимать, что он гораздо более чувствителен, чем готов признать.

Мейсон исчезает в моей ванной. Я слышу, как он роется в шкафчике, затем возвращается с двумя таблетками аспирина и кладет их на тумбочку рядом с кроватью.

— Воды, — говорит он и снова исчезает, на этот раз на кухне. Слышно, как включается и выключается кран. Он возвращается с полным стаканом воды и ставит его рядом с аспирином.

Затем смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в бока.

— Вздремни. Ты почувствуешь себя лучше, когда проснешься.

— Обещаешь?

— Клянусь мизинцем.

Меня это почему-то успокаивает.

— Ты пообещаешь мне кое-что еще?

— Да, но только потому, что ты сейчас не в лучшей форме. Не пытайся провернуть это, когда снова будешь на 100 % в ярости, потому что я скажу «нет».

— Хорошо, но не злись.

Он выгибает бровь.

— С чего бы мне злиться?

— Эм, это может показаться немного оскорбительным.

Его брови медленно опускаются. Мейсон скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз.

— Не пытайся меня запугать. Я все равно это скажу.

— Какой сюрприз, — рычит он.

Я выпаливаю это, прежде чем его голова взорвется: — Я хочу, чтобы ты позвонил мне, когда в следующий раз тебе захочется сходить в бар.

Наступает долгая, гробовая тишина. Его серые глаза сверкают, как лед, в косых лучах света. Он некоторое время сжимает челюсти, а затем сквозь зубы произносит: — Почему?

Я слишком слаба, чтобы закатить глаза, поэтому просто улыбаюсь. Для этого нужно задействовать меньше мышц.

— Потому что эти места — рассадники таких женщин, как Беттина, а я не могу допустить, чтобы ты сбежал с какой-нибудь охотницей за деньгами, прежде чем я устрою тебе счастливую жизнь.

Мейсон на мгновение задумывается.

— Почему ты решила, что это будет оскорбительно?

— Это была только первая часть.

Он смотрит в потолок, бормоча: — Я должен был догадаться.

— Вторая часть — я подозреваю, что ты справляешься со своим гневом, заглушая его алкоголем, и мне неприятно думать о том, что ты злишься в одиночестве, попивая виски, в то время как мог бы злиться вместе со мной, занимаясь чем-то более продуктивным. Мы могли бы пойти поиграть в боулинг. Выпустить пар. Перестань смотреть на меня так, будто я только что приземлилась на твоей лужайке на своем космическом корабле.

Мейсон медленно выдыхает, качает головой и разводит руками. Наклонившись надо мной, он аккуратно снимает с меня очки, складывает их и кладет на тумбочку рядом с кроватью.

Я закрываю глаза, потому что кровать раскачивается.

Он бормочет: — Не могу представить тебя в боулинге, Пинк.

— Я тоже. Но я бы научилась ради тебя. Не мог бы ты задернуть шторы.

Я слышу, как Мейсон подходит к окну, а затем слышу, как он задергивает шторы. Красный свет за моими веками тускнеет и становится более приятным — серым.

Затем я чувствую легкое прикосновение к виску, едва заметное движение кончика пальца по моей коже.

— Сладких снов, — шепчет Мейсон, убирая выбившуюся прядь волос с моего лба.

Затем он уходит, а я погружаюсь в тревожный сон, вспоминая что-то неприятное из нашего разговора перед тем, как я уснула.

«Можем ли мы договориться, что мы с тобой не подходим друг другу и между нами нет никакого флирта или влечения?»

Мейсон так и не ответил на мой вопрос.