Правила помолвки

20

МЭДДИ

Мейсон уводит меня из кинотеатра, и мы идем по улице, держась за руки.

— Сегодня без Дика?

Он усмехается.

— Это прозвучало как-то неправильно. Но нет. Я приехал сюда на такси. Дик дома. Наверное, смотрит «Sports Center»¹⁴ в нижнем белье и ест замороженный ужин перед телевизором.

— Он живет один?

— Ага. Развелся двадцать лет назад. Больше не женился.

— О нет! Мне придется подыскать ему кого-нибудь. Кто ему нравится?

Мейсон смотрит на меня сверху вниз. Уличные фонари отбрасывают на его волосы приятный золотистый отблеск.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что некоторым людям не нравится быть женатыми.

— М-да. Эти люди просто женились не на тех. У каждого где-то в мире есть родственная душа. Тот единственный человек, который понимает тебя, — я щелкаю пальцами, — вот так. Тот, с кем ты чувствуешь себя как дома. Самое сложное — найти его. После этого брак — проще простого.

— Ты говоришь так, словно опираешься на личный опыт.

Я вдыхаю, наслаждаясь ароматом цветущего по ночам жасмина.

— У моих родителей был самый счастливый брак, который я когда-либо видела, так что, полагаю, я тоже была счастлива. Жить с двумя людьми, которые любят друг друга больше всего на свете, — это определенно ценный опыт. Не пойми меня неправильно, они любили и нас, детей, но…

— Но что? — настойчиво спрашивает Мейсон.

Я пытаюсь подобрать правильные слова.

— Некоторые люди делают своих детей центром своей вселенной. Но в случае с моими родителями они были солнцем, а мы — планетами, которые вращались вокруг них. Они были самодостаточны. Даже если бы мы никогда не родились, в их мире ничего бы не изменилось. Мы были желанным дополнением, но не обязательным.

Я вздыхаю с тоской.

— Вот что такое настоящая любовь: твоя собственная галактика, где ты цельный и счастливый, где все имеет смысл и тебе больше никогда не придется чувствовать себя одиноким.

Некоторое время мы идем молча, пока Мейсон не говорит: — Чушь собачья.

Его резкий тон пугает меня.

— Что?

Мимо нас, препираясь, проходит пожилая пара. Мейсон ждет, пока они скроются из виду, и только потом продолжает: — Именно то, что я сказал. Такое определение настоящей любви — это фантазия, навеянная любовными романами и диснеевскими мультфильмами. Ничто не идеально, особенно отношения, и нет на свете человека, который мог бы сделать другого человека цельным.

Оскорбленная, я спрашиваю: — Тогда каково твое определение?

Мейсон останавливается и поворачивается так, чтобы мы оказались лицом к лицу на тротуаре. Он смотрит на меня сверху вниз горящими глазами, в которых пылает ярость, и от него волнами исходит гнев.

— Я не знаю. Я никогда с этим не сталкивался. Но я точно знаю, что чем выше пьедестал, на который ты возносишь свое представление о любви, тем сильнее ты будешь разочарована, когда реальность не оправдает твоих ожиданий.

— Люди влюбляются каждый день.

— И каждый день расстаются.

— Есть много браков, которые длятся всю жизнь!

— Но гораздо больше таких, которые распадаются в течение нескольких лет.

Я так взбешена, что хочу топнуть ногой, но понимаю, что это глупо. А если я наступлю ему на ногу, это будет просто грубо. Вместо этого я пытаюсь выразить свой гнев взглядом.

Если бы только у них была пара встроенных лазеров.

— То есть ты собираешься вступить в брак, рассчитывая, что он будет временным? Я пытаюсь найти тебе жену, чтобы ты мог бросить ее через несколько лет? Зачем мы вообще этим занимаемся?

— Я уже говорил тебе.

В раздражении я всплескиваю руками.

— Чтобы твой чертов агент был доволен?

Мейсон долго и пристально смотрит на меня, стиснув челюсти и раздувая ноздри.

— Иногда мы делаем то, чего не хотим делать для других людей, потому что это делает их счастливыми. Или обеспечивает их безопасность. — Он оглядывает меня с головы до ног, и его глаза вспыхивают. — Или потому, что это правильно по отношению к ним, несмотря на твои собственные чувства.

Голос Мейсона становится напряженным.

— Знаешь что? Вот как я понимаю любовь. Ставить интересы другого человека выше своих собственных, чего бы тебе это ни стоило.

— А как же твоя будущая жена? Как же ее интересы?

Он огрызается: — Она получит хорошее вознаграждение за потраченное время.

Я огрызаюсь в ответ: — А что, если ей не нужны твои деньги, Мейсон? Что, если на самом деле ей нужен ты?

Он повышает голос.

— Тогда у нее проблемы с головой.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Ты слепой, упрямый, невыносимый мужчина. Есть миллион женщин, которые были бы только рады быть с тобой и разделить с тобой жизнь, и не из-за твоих проклятых денег!

Мне ненавистна мысль о том, что мой голос дрожит, но я продолжаю, потому что, если я не выскажусь, то взорвусь.

— Ты умный, красивый, веселый и талантливый. Ты также добрый и чувствительный, хотя и стараешься это скрыть. Да, у тебя проблемы с самоконтролем, ты груб в общении, и, возможно, у тебя есть другие проблемы, о которых я не знаю, но, как ты и сказал, ничто не идеально. И никто не идеален. И если бы ты просто вытащил свою проклятую голову из своей проклятой задницы и перестал так упорно считать себя куском дерьма, то увидел бы, что любая женщина была бы счастлива с тобой!

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами как живой огонь.

Затем я разворачиваюсь и продолжаю идти по тротуару, глубоко вдыхая воздух и изо всех сил стараясь не закричать от отчаяния.

Однажды этот человек доведет меня до инфаркта.

Через несколько мгновений Мейсон догоняет меня. У него такие длинные ноги, что ему даже не приходится менять шаг, пока я несусь вперед на полной скорости.

Некоторое время мы идем по тротуару, пока не доходим до небольшого итальянского ресторана. Над ним висит зеленый навес, а на красной неоновой вывеске написано «Cassinari's». Мейсон берет меня за руку и ведет с тротуара вниз по ступенькам к входу. Он распахивает дверь и пропускает меня вперед, а сам идет следом.

— Столик на двоих, — рявкает он молодой девушке-хостес, стоящей внутри.

Она испуганно вскрикивает. Затем, широко раскрыв глаза, хватает пару меню и убегает.

Мы следуем за ней к столику в дальнем углу. Девушка бросает меню на стол и в страхе убегает, оставляя нас сидеть друг напротив друга в гробовой тишине.

Мы берем меню и некоторое время изучаем его, пока к нашему столику не подходит улыбающаяся брюнетка-официантка.

— Добрый вечер, — вежливо произносит она, обращаясь ко мне. — Добро пожаловать в…

Мейсон кричит: — Мы будем спагетти карбонара и куриные скалоппини с двумя домашними салатами и графином красного вина.

Официантка на мгновение замирает, ожидая, пока ее волосы после крика Мейсона снова опустятся на плечи. Затем она спокойно произносит: — Полагаю, вам неинтересно слушать о фирменных блюдах сегодняшнего вечера.

Мне нравится эта девушка.

— Нет, спасибо, — говорю я, прежде чем Мейсон успеет снова ее разозлить.

Мы вручаем ей наши меню, и она уходит.

Когда становится ясно, что мы можем провести весь ужин в напряженном молчании, я решаю вести себя как взрослый человек и заговорить первой.

— Прости, что накричала на тебя.

Он отвечает незамедлительно: — Мне тоже жаль.

— Перемирие?

— Перемирие. — Его губы дергаются. — Хотя я уверен, что оно продлится всего две минуты.

— Если так, то я как раз собиралась сказать тебе, что хотела лазанью.

Мейсон прикрывает рот кулаком, стараясь не рассмеяться.

— А я пытался вести себя как джентльмен.

— Я восхищена твоими усилиями. Но на будущее: женщинам не нужно, чтобы мужчина заказывал для них еду. Это инфантилизирует и ставит в зависимое положение.

— Так много правил.

— Ты даже не представляешь. Подожди, пока мы не перейдем к сложному этикету и тебе не придется определять, какая вилка предназначена для устриц, а какая — для моллюсков.

Он морщит нос.

— Устрицы — это моллюски.

Я улыбаюсь ему.

— Верно. Ты только что прошел свой первый тест по этикету. Но не зазнавайся, потому что десертная вилка очень похожа на вилку для моллюсков.

На этот раз он не прячет смех за кулаком.

— А я-то думал, что для того, чтобы поесть, мне нужна всего одна вилка. Какой же я глупый.

Боже, какой же он красивый, когда улыбается. У него такое лицо, что от него трусики плавятся, и это факт.

Мейсон спрашивает: — Что?

Я понимаю, что мечтательно смотрю на него, и переключаю внимание на то, чтобы развернуть салфетку и положить ее на колени.

— Я просто хотела узнать, что случилось с твоей рукой.

Я поднимаю на него взгляд. Когда он перестает улыбаться, я жалею, что спросила.

Мейсон разгибает правую руку и с мрачным, опасным выражением лица рассматривает свои поцарапанные и сбитые костяшки.

— Я начал тренироваться с тяжелой грушей.

— Как интересно. А теперь расскажи мне правду.

Он бормочет: — Иисус, ты заноза в моей заднице.

— Господь тут ни при чем. Выкладывай, Спарки, или я расскажу твоей будущей жене, что у тебя фетиш на женское нижнее белье.

— У меня действительно есть фетиш на женское нижнее белье.

— Я имела в виду, что ты его носишь.

Его настроение снова меняется. Мейсон улыбается, останавливаясь, чтобы взглянуть на меня.

— Из тебя получился бы отличный шпион.

— Почему?

— Ты выглядишь такой невинной, но под этой добропорядочной внешностью скрывается настоящий криминальный авторитет.

— Добропорядочной? Ты говоришь обо мне так, будто я буханка мультизлакового хлеба.

Он сухо отвечает: — Это комплимент, Пинк.

— Пф. Не хочу даже слышать, как звучат твои оскорбления. О, подожди. Я уже знаю.

— Ты пытаешься затеять со мной ссору? Потому что ты знаешь, что я не против. Теперь моя очередь смеяться.

— Да, это я знаю точно.

Официантка возвращается с корзинкой булочек. Прежде чем поставить ее на стол, она смотрит на Мейсона, ожидая одобрения, и приподнимает брови. Он указывает на стол.

— Пожалуйста.

— Просто проверяю. На минном поле нужно ступать осторожно.

Подмигнув мне, она разворачивается и уходит.

— Я так понимаю, ты часто сюда приходишь, — говорю я.

— По крайней мере, несколько раз в неделю. А Лорен не упускает возможности поиздеваться надо мной. — То, как он это говорит, наводит на мысль, что ему нравится дружеское подтрунивание. Мое любопытство разгорается.

— Ты здесь назначаешь свидания?

Мейсон делает паузу, а затем начинает вертеть в руках нож.

— Я никого сюда не приводил.

Верно. Он уже рассказал мне, из чего обычно состоят его «свидания», и они не предполагают поход в ресторан.

— Так ты часто ешь здесь один?

Глядя на свой нож, он отвечает. Его голос звучит тихо и сухо.

— Если ты не заметила, я не из тех, у кого много друзей.

Меня охватывает иррациональное желание обнять его и погладить по большой темной голове, приговаривая что-то успокаивающее. Я какое-то время сижу так, поражаясь, как Мейсон может пробуждать во мне материнские чувства всего через несколько минут после того, как я хотела столкнуть его под машину.

Он выбивает меня из колеи.

— Я тоже обычно ем одна. Разве что тетушка Уолдин зайдет, но у нее большая компания очень общительных подруг, которые неразлучны. Они постоянно ходят на танцы или посещают новые модные рестораны. Тетя называет их своим шабашем. — Я улыбаюсь, думая о ней. — Не уверена, что она иронизирует.

— Сколько их там всего?

— Одиннадцать. Нет, подожди. С моей тетей — двенадцать.

Мейсон кивает.

— Да. Это настоящий шабаш. Если увидишь у нее дома стеклянные банки с надписью «глаз тритона», медленно отступай.

Он смотрит на меня и замечает выражение моего лица.

— Что теперь?

— Ты сказал «глаз тритона».

— И что?

— Мне просто интересно, сколько людей вообще понимают, что это значит. Или откуда взялась эта отсылка.

Мейсон откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и бросает на меня один из своих высокомерных, снисходительных взглядов.

— Это что, вызов?

— Нет, Тор, это не было вызовом. Я сделала тебе комплимент. Верни свое эго на место.

— Потому что я знаю, откуда взялась эта отсылка.

— Я не сомневаюсь. Мы можем двигаться дальше?

— Макбет.

— Поздравляю. Ты читал Шекспира.

Он изучает выражение моего лица.

— Ты, кажется, не удивлена.

— Помнишь тот раз, минут десять назад, когда я сказала, что ты умный?

— Ага.

— Ты думал, я лгу?

Мейсон на мгновение задумывается.

— Нет. Но по какой-то причине, когда дело касается меня, ты на многое закрываешь глаза.

Я опускаю голову на руки и вздыхаю.

— Из-за тебя даже папа римский может устроить кровавую бойню.

— Хотя, насколько я могу судить, ты слишком высокого мнения о людях в целом. В твоих глазах все хороши.

Я поднимаю голову и резко говорю: — Ты забываешь о Сатане.

Он фыркает.

— Даже Хелен Келлер¹⁵ могла бы сказать, что Беттина ни на что не годится.

Я погрозила ему пальцем.

— Не говори ничего плохого о Хелен Келлер. Эта женщина — национальное достояние. И неправильно высмеивать людей с ограниченными возможностями. Их жизнь и так непроста, чтобы становиться объектом шуток.

Какое-то время Мейсон молча смотрит на меня, и его взгляд теплеет.

— Ты права, Пинк, — тихо говорит он. — Я виноват.

Кажется, он хочет сказать что-то еще, помимо тех слов, что сорвались с его губ, но я не знаю, что это может быть. И все же его взгляд смущает меня. Мне приходится отвести глаза, прежде чем мое лицо начинает краснеть.

Официантка возвращается с графином вина. Наполняя наши бокалы, она спрашивает: — Вы уже официально приступили к тренировкам?

— Мы начинаем тренировки по отработке ударов в воскресенье, — говорит Мейсон. — Тренировочный лагерь стартует в следующем месяце.

— Круто. Я собираюсь включить тебя в свою фэнтези-футбольную лигу, так что постарайся в этом сезоне надрать всем задницы.

Он прижимает руку к сердцу.

— Я польщен.

Официантка бросает на него недовольный взгляд.

— Не стоит. Ты мой третий кандидат на позицию квотербека после Дрю Бриза и Бейкера Мэйфилда, но я решила, что раз ты платишь хорошие чаевые, то я повышу тебя. Но если в этом году ты облажаешься на поле, не надейся на хорошее обслуживание. Твои закуски могут пару раз упасть на пол в кухне, прежде чем попадут к тебе на стол.

Мейсон поворачивается и говорит мне: — Ты вроде сказала, что видела таракана на ковре? Нам нужно позвонить в департамент здравоохранения.

Официантка улыбается.

— Не забудь рассказать им о таракане, которого ты найдешь в своих спагетти. — Она поворачивается и уходит.

Мне действительно нравится эта девушка.

Я наклоняюсь и говорю, понизив голос: — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы встречаться с Лорен? Она кажется классной.

В ответ Мейсон просто смотрит на меня.

— Точно. Я и забыла о твоем печально известном списке идеальных женских качеств. У нее нет ни светлых волос, ни огромной груди, ни чего-то еще. Погоди, а где в этом списке чувство юмора и острый ум? — Я делаю вид, что размышляю. — Верно, их там не было.

Он бормочет: — Ну вот опять началось.

— А еще честность, порядочность, ответственность…

— Ой, пожалуйста, — говорит Мейсон, закатывая глаза. — Я не ищу бухгалтера.

— …сострадание, доброта, уважение…

— Или медсестру.

— …духовность, мудрость, внутренняя гармония…

— Или гуру. Мне просто нужна жена, Пинк. Это все, что мне нужно. Давай не будем усложнять.

Я беру свой нож и направляю на него.

— Ладно. Это… Это, пожалуй, самая оскорбительная вещь, которую я слышала за последнее время, а я слышала много оскорбительного от вас, мужчин.

По лицу Мейсона видно, что его терпение подходит к концу.

— Это надолго? Если да, то я должен сначала сходить в туалет.

Я игнорирую его.

— «Просто жена» — это оскорбительно во многих смыслах. Назвать их для тебя?

— Нет. Но ты явно не собираешься меня слушать.

Я должна решить, стоит ли мне пускаться в объяснения, учитывая, что он ждет от меня именно этого. В конце концов я прихожу к выводу, что никакие мои слова или действия не заставят его передумать. В любом случае, не моя задача что-то в нем менять.

Я откладываю нож и делаю глоток вина. Оно сухое, насыщенное и очень хорошее. В отличие от моего настроения, которое резко ухудшилось.

— Ой-ой, — говорит Мейсон, криво улыбаясь. — Губы поджаты. Теперь у меня проблемы.

Я неодобрительно фыркаю.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Его улыбка становится горячей.

— Боже, как же мне нравится, когда ты становишься такой напыщенной.

— А мне не нравится, когда ты меня так называешь.

— Я никогда раньше тебя так не называл.

— О, прости. Чопорная и пуританка — вот два других слова, которые мне посчастливилось услышать. — Я с вожделением смотрю на нож, представляя, как вонзаю его ему в грудь.

— Но раз уж мы заговорили о чопорности, я заметил, что ты не носишь обручальное кольцо.

Он явно говорит о Роберте.

— Думаю, мне нужно выпить еще вина, прежде чем мы затронем эту тему.

Мейсон смотрит на меня, как полицейский следователь, ожидая, что я сорвусь, и я вздыхаю, признавая свое поражение.

— Хорошо. Ты победил. Что ты хочешь знать?

Он наклоняется вперед, упираясь локтями в стол.

— Ты отказала ему?

— Бинго! Вручите этому человеку приз.

— Но ты же говорила, что он идеально тебе подходит. Что у вас так много общего, бла-бла-бла.

Эта его слоновья память начинает раздражать. Особенно потому, что она избирательна.

— Я же говорила, что не влюблена в него, помнишь?

Взгляд Мейсона становится пронзительным.

— То есть ты хочешь сказать, что вся эта ерунда об общих целях, мечтах и прошлом — всего лишь андеркарт¹⁶. Главное — это настоящая любовь.

— Ух ты. Ты только что смешал боксерскую метафору, едкий сарказм и цитату из классического фильма в одном изящном флаконе. Воистину, у тебя потрясающий интеллект.

Мейсон делает паузу.

— Ты только что процитировала мне тот же фильм?

С серьезным лицом я произношу: — Да. Это то, что нас явно объединяет.

По какой-то странной причине, когда я цитирую шепелявого священника из «Принцессы-невесты», у Мейсона становится страдальческий вид. Он откидывается на спинку стула, проводит руками по лицу и тихо стонет.

Я смотрю на все это и думаю, что же с ним не так.

— Я вызываю у тебя изжогу?

Он глубоко вздыхает и качает головой.

— Ты даже не представляешь.

— Я уйду, если тебе от этого станет легче.

— Здесь или там — все равно. Я в полной заднице.

Я морщусь и смотрю на него.

— Я бы спросила, не пьян ли ты, но ты еще даже не пригубил вино.

Мейсон угрюмо смотрит на свой бокал.

— Ты права. Затем берет его и выпивает все одним большим глотком.

— О, мы снова этим занимаемся? Хорошие были времена. Напомни мне не писать тебе потом с извинениями, когда меня вырвет. А то в итоге мы неизбежно окажемся в туалете и будем кричать друг на друга.

Он смотрит на меня, сжимая в большой руке пустой бокал из-под вина. А затем начинает смеяться.

— Ты забыла про парня, который справлял нужду.

— Как я могла? У меня теперь психологическая травма на всю жизнь.

Официантка приносит наши салаты. Мы молчим, пока она ставит тарелки и говорит нам buon appetito. Затем наполняет бокал Мейсона вином и уходит.

Мы какое-то время жуем, пока я не решаюсь наконец заговорить.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мейсон замирает и произносит: — О боже.

— Не будь таким слабаком. Это не страшно.

— Поживем — увидим.

Он откидывается на спинку стула, упираясь руками в стол.

— Ну, давай.

— Посмотри на себя, король драмы. Ты сидишь так, будто перед тобой расстрельная команда.

Его тон сух как кость.

— Ты так говоришь, будто это не так.

Я нетерпеливо отмахиваюсь от него.

— Я хочу сказать вот что: я не могу с чистой совестью знакомить тебя с какой-то женщиной, если ты не можешь пообещать мне, что дашь ей реальный шанс.

Когда лицо Мейсона мрачнеет, я говорю: — Подожди, ты можешь накричать на меня, когда я закончу. Я не шутила, когда сказала тебе в день нашей встречи, что не занимаюсь фальшивыми отношениями. Я хочу помочь тебе найти кого-то, но ты должен дать мне слово, что будешь действовать с открытым сердцем.

— С открытым сердцем?

У Мейсона такой вид, будто у него внезапно началось несварение.

— Прости, мачо. Я имела в виду непредвзято.

Он злобно смотрит на меня.

— Можешь сколько угодно сверлить меня взглядом, но я настроена серьезно. Я знаю, какой ты циничный, но это несправедливо — притворяться, что ты ищешь чего-то постоянного, если на самом деле тебе нужна только та, кто будет теребить твой пенис, пока ты будешь укреплять свою дурную репутацию, а потом отправишь ее восвояси с золотым парашютом.

Примерно через тридцать секунд молчания Мейсон говорит: — Я даже не знаю, с чего начать. Нет, подожди. Знаю. Пенис?

— Можем ли мы просто договориться, что ты подумаешь об этом?

Он прищуривается.

— О чем именно ты говоришь?

— Сейчас объясню. — Я наклоняюсь над своей тарелкой с салатом и не свожу с Мейсона глаз. — Поверь. В. Любовь.

Он смотрит на меня с такой же напряженностью, его взгляд блуждает по моему лицу. Я вижу, как он борется с собой, как усердно думает, как много раз начинает что-то говорить, но останавливается.

Наконец, Мейсон говорит хриплым произносит: — Хорошо. Я подумаю об этом.

Я так удивлена, что мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя.

— Это правда? Серьезно?

Он облизывает губы. Затем с трудом сглатывает, и его кадык подпрыгивает.

— Да. Серьезно.

— Отлично. Вау. Я… кажется, я потеряла дар речи.

— Подожди несколько секунд. Ты придешь в себя.

Я слишком взволнована, чтобы обращать внимание на его сарказм, поэтому просто улыбаюсь ему.

— Это потрясающе, Мейсон! Такое чувство, будто я только что спасла тебя от падения со скалы!

— Хотя на самом деле все с точностью до наоборот.

— Не порти мне настроение. Такие моменты — это буквально то, ради чего я живу.

— Я знаю, Пинк, — шепчет он, нежно улыбаясь мне. — Я знаю.