Правила помолвки

6

МЭДДИ

Той ночью я не могла уснуть. Просто лежала в постели и смотрела в потолок, прокручивая в голове каждый свой разговор с Мейсоном. Обдумывала все, что произошло с тех пор, как он переступил порог моего кабинета. Вспоминая каждую минуту той провальной встречи.

Провальной встречи, в которой виновата только я.

Обычно меня не так сильно задевают люди. На самом деле я горжусь своим уравновешенным характером. Не зря же меня четыре года подряд выбирали «Мисс Конгениальность» в женском студенческом обществе.

Но с первой же минуты нашей встречи Мейсон Спарк впился в меня, как клещ, и начал действовать мне на нервы.

Если бы моя мама увидела, как я с ним язвительно себя вела, то пришла бы в ужас.

«Плохим манерам нет оправдания, Мэдисон МакРэй!» — говорила она мне, когда я была маленькой и разочаровывала ее своими промахами в общении с людьми. Она была воплощением южной грации и ожидала того же от меня. Будучи единственной девочкой из пяти детей, я претворяла все ее мечты о балах дебютанток и оперных перчатках, о вечеринках в саду и котильонах, о красивых кавалерах и белых свадьбах.

Особенно о белых свадьбах.

Мама умерла задолго до того, как смогла увидеть, как я выхожу замуж. Она была без ума от Бобби Кавендиша, парня, с которым я выросла и которого, вероятно, изберут президентом к тому времени, как ему исполнится сорок. По сей день все мои подруги чуть ли не падают в обморок, когда он входит в комнату с видом выпускника Лиги плюща и сияющей улыбкой, но, как я ни старалась влюбиться в него, у меня ничего не вышло.

Это действительно очень плохо, потому что на бумаге мы идеальны.

Когда в шесть утра звенит мой будильник, я с трудом поднимаюсь с кровати и выполняю свой утренний ритуал, который состоит из занятий йогой и двадцатиминутной медитации, после чего я выпиваю большой стакан холодной воды и читаю что-нибудь вдохновляющее. Затем принимаю душ и одеваюсь.

После этого, как и каждый день, я выпиваю тройной эспрессо, добавляя ровно две чайные ложки сахара, и готовлю себе яичницу с беконом.

Пока я жую аппетитный хрустящий ломтик бекона, мне в голову приходит идея.

Не успев отговорить себя от этой затеи, я включаю ноутбук, захожу в свой рабочий аккаунт и открываю файл, который ищу. Затем беру телефон и начинаю набирать номер.

Голос, который отвечает на звонок, звучит холодно, грубо и раздраженно одновременно.

— Да.

Боже правый, даже по телефону этот человек похож на пчелиное жало. Я весело говорю: —Доброе утро, Мейсон. Это Мэдди МакРэй.

На мгновение воцаряется такая гробовая тишина, что мне кажется, будто нас разъединили. Но затем Мейсон откашливается и произносит: — Дай угадаю. Ты звонишь, чтобы сказать, что вернула мне деньги.

— Нет. Вообще-то, я звоню, чтобы загладить свою вину.

Снова тишина, на этот раз более громкая и продолжительная. Воистину, это похоже на пещеру. В Гранд-Каньоне эхо не такое громкое.

— Хм, как ты меня просил?

— Я помню, — произносит он грубым голосом. Больше Мейсон ничего не говорит.

Я вижу, что в этом разговоре всю тяжелую работу придется делать мне. У этого человека социальные навыки дикого кабана.

— Итак, Мейсон, у меня возникла идея…

Я слышу удовлетворенное ворчание.

— Как я уже говорила, я сидела здесь и завтракала, когда мне в голову пришла мысль, что…

— Ты всегда встаешь так рано по субботам?

— О, прости! Я тебя разбудила? Я думала, ты уже не спишь, потому что сейчас… — Я смотрю на часы и хмурюсь, увидев время. — Уже девять.

— Я не говорил, что сплю. Я спросил, всегда… Встаешь. Ну знаешь. Так рано.

Я беспомощно оглядываю кухню в надежде, что из шкафа выскочит переводчик, говорящий на языке Безумной футбольной звезды, и поможет мне.

— Да. Я встаю в шесть утра каждое утро.

Мейсон на мгновение задумывается, вероятно, прикидывая, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы открыть все банки с кошачьим кормом и вычистить все лотки. Затем он спрашивает: — Что ты ела на завтрак?

Я откидываюсь на спинку стула, понимая, что сейчас мы действуем по его, а не по моему расписанию. Думаю, в конце концов мы перейдем к тому, ради чего я позвонила.

— Яйца с беконом.

Пауза.

— Глазунью?

Он говорит снисходительным тоном. Как будто любовь к яйцам, приготовленным таким образом, — это недостаток.

— Нет. Пашот.

— Пашот? — Теперь в его голосе звучит недоверие. — Кто готовит яйца пашот дома?

Я почти слышу ответ, который он не озвучил: «Старая дева, у которой куча кошек».

Когда я чувствую, как к шее приливает кровь, я слышу в своей голове строгий мамин голос: «Веди себя прилично, Мэдди! Плохим манерам нет оправдания!».

Скажи это Эгозилле.

Я делаю вдох и пытаюсь придать своему голосу улыбку.

— А ты в каком виде любишь яйца?

Мейсон решительно заявляет: — Я ненавижу яйца.

Ну конечно. Я закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.

Через мгновение он, кажется, понимает, что разговор зашел в тупик, и бормочет: — Но я люблю бекон.

Это чудо: у нас с Мейсоном Спарком есть что-то общее.

— Хрустящий или мягкий?

Он кричит: — Мягкий — это отвратительно!

Ну и дела, у тебя есть свое мнение?

Я спокойно произношу: — Я тоже предпочитаю хрустящий.

Мейсон вздыхает. Даже это звучит раздраженно. Я не могу представить, каково это — ходить с таким количеством сдерживаемого гнева, что вы даже не можете спокойно поговорить о продуктах для завтрака.

После неловкой паузы, во время которой я слышу только звук его шагов, когда он ходит взад-вперед по комнате — или, по крайней мере, мне кажется, что он ходит, — я говорю: — Хочешь, я расскажу тебе, почему позвонила именно сейчас, или ты еще не закончил кричать? Если так, я могу подождать. Я просто интересуюсь.

Раздается какой-то звук — смешок?

Нет. Невозможно.

Мейсон выпаливает: — Что это за розовый цвет?

— Розовый цвет? — непонимающе повторяю я.

— Весь этот гребаный розовый цвет в твоем кабинете. Это действительно, блядь, странно.

Теперь я понимаю, почему благочестивые католики постоянно крестятся. Они молятся, чтобы Бог пришел и забрал их на небеса, потому что в их жизни есть свой Мейсон Спарк, и они вот-вот зато́чат топор в гараже и вонзят его ему в череп.

Мне так жаль всех тех девушек, которых я свела с ним по телефону.

— Мейсон, я была бы признательна, если бы ты не ругался на меня. Это моя больная мозоль. Если мы собираемся продолжать работать вместе, мне нужно, чтобы ты проявлял ко мне определенную долю уважения. Согласен?

Шаги на другом конце провода внезапно прекращаются.

— Я ругался не на тебя. А просто ругался в целом. Это разные вещи.

Его голос звучит приглушенно. Думаю, это самое близкое к извинению, что я могу получить, но и этого достаточно.

— Понятно. Итак, я звоню…

— Какие у тебя проблемы с ругательствами? Потому что, честно говоря, они так полезны в самых разных ситуациях, что я не думаю, что смог бы произнести без них хоть одно чертово предложение.

Я опускаю голову и легонько ударяюсь ею о кухонный стол.

— Алло?

— Я все еще здесь.

— У тебя странный голос.

— Это потому, что у меня мозги вытекают из ушей.

— Наверное, из-за всех этих яиц-пашот. Желтки никогда не провариваются как следует. Знаешь, что в них содержится? Сальмонелла. Пока мы с тобой разговариваем, ты, наверное, умираешь от инфекции мозга.

Я уже устала от этого разговора и с шумом выдыхаю.

— Сальмонелла поражает кишечник, а не мозг.

— Серьезно? Хм. А какие бактерии можно подхватить, работая с кошачьим наполнителем?

На самом деле я знаю ответ на этот вопрос, но понимаю, что Мейсон меня провоцирует, и не собираюсь доставлять ему такое удовольствие. Поэтому мило отвечаю: — Наверное, те же бактерии, которые ты подхватываешь от потных бандажей.

На мгновение воцаряется ошеломленная тишина, а затем Мейсон начинает смеяться.

Это громкий, красивый звук, открытый и честный, непринужденный и глубокий. Я поднимаю голову и просто слушаю, как он смеется, пока его хохот не переходит в покашливание, а мой шок не ослабевает до состояния, близкого к полному отказу органов.

Он говорит: — Для библиотекаря ты забавная.

Я фыркаю.

— Библиотекари умны, и их работа заключается в том, чтобы помогать детям развивать навыки критического мышления и обучать их медиаграмотности, так что я принимаю это как комплимент.

Его голос снова становится низким и грубым, смех исчезает.

— Так и есть. Ты очень…

Я наклоняюсь вперед, крепче сжимая телефон, навострив уши и чувствуя, как учащается пульс, пока Мейсон не выпаливает: — Чопорная.

Чопорная. Конечно же. Каждая женщина мечтает, чтобы ее так описали.

Ромео, о Ромео, где ты, черт возьми?

Я с удовольствием представляю себе короткую, но яркую картину: я с дротиками в руках, а Мейсон привязан к доске в нескольких метрах от меня, на его обнаженной груди нарисована мишень, и он вопит во все горло, пока я улыбаюсь, прицеливаюсь и выпускаю дротики один за другим, каждый раз попадая в яблочко.

Серьезно, кто бы меня осудил?

Прежде чем он успевает снова меня перебить, я говорю: — Я хочу стать твоим консультантом по знакомствам.

Тишина.

Я никогда не встречала человека, который мог бы так громко молчать.

Затем, как будто я поставила под сомнение его мужественность, Мейсон рычит: — Поверь мне, у меня нет проблем с поиском девушек.

Я закатываю глаза. Спортсмены и их эго.

— Но ты же хочешь жениться…

— Мне это нужно. А не хочется.

От его пылкости я на секунду теряюсь.

— Мейсон?

— Да?

— Ты же понимаешь, что женщина не может исправить все, что не так в твоей жизни, верно?

— Дик думает, что может.

— А ты как думаешь?

Снова следует одно из его фирменных молчаний, затем он тяжело вздыхает и тихим голосом произносит: — Думаю, есть такие повреждения, которые невозможно исправить. Но Дик — единственный, кто у меня остался из близких. Я не хочу его разочаровывать.

Я убираю телефон от уха и недоверчиво смотрю на него. Мейсон готов взять на себя обязательства на всю жизнь только ради того, чтобы его агент не разочаровался в нем?

Это либо самая глупая, либо самая печальная фраза, которую я когда-либо слышала.

Когда я слишком долго молчу, Мейсон снова превращается в дикого кабана.

— Я слышу, как ты меня осуждаешь!

Я успокаивающе говорю: — Я не осуждаю. Правда. Но мне приходит в голову, что ты мог бы сам найти женщину, которая была бы рада фиктивному браку с тобой.

Его настроение снова меняется, как ртуть, а голос становится тихим и напряженным.

— Почему? Ты думаешь, что было бы неплохо выйти за меня замуж?

Боже правый, я бы предпочла, чтобы меня приговорили к пожизненному заключению.

— Я имела в виду, что ты богат и знаменит. В мире полно женщин, для которых этого было бы более чем достаточно. Разве ты не мог бы просто найти одну из них и договориться с ней?

Мейсон смеется, но на этот раз его смех звучит нервно. Мрачно, как будто я сказала что-то смешное, но в то же время невероятно наивное.

— Женщина, которую я бы выбрал, украла бы все мои деньги, сожгла бы мой дом и переспала бы со всеми парнями из моей команды. Э-э, прости, я шучу.

Я корчу рожицу в трубку.

— Извини, что говорю это, но тебе не нужна сваха, чтобы разобраться со всем этим. Тебе нужен психотерапевт.

— О, у меня уже есть.

Ты, должно быть, платишь ему недостаточно.

— И что он говорит об этой брачной афере? — Я знаю, что это не мое дело, но, честно говоря, я заинтригована.

— Она. И она об этом не знает. Никто не знает, кроме Дика. — Напряженная пауза. — И тебя.

— И отправленных мной кандидаток, с которыми ты разговаривал по телефону.

Его голос становится жестче.

— Они же все подписали соглашения о неразглашении? Верно?

Я встаю из-за стола и начинаю ходить по дому, потому что мне не по себе.

— Да, конечно. Дик настоял на этом. Хотя формально все они думали, что ты искренне хочешь найти себе жену.

— Я искренне хочу.

— Это не правда.

— То, что я не хочу жену, не значит, что я неискренен в своем желании ее найти.

Я перестаю ходить по комнате и смотрю в окно на великолепное утро.

— Ты хоть понимаешь, насколько безумно это звучит?

— Послушай, мне просто нужно, чтобы ты нашла мне хорошую девушку, с которой я мог бы ужиться, хорошо?

— Нет.

После напряженной паузы Мейсон произносит: — А. Точно. Ты же веришь в любовь.

Он произносит это слово с таким презрением, что оно чуть ли не капает с телефона.

Этот человек плохо влияет на мое кровяное давление.

— Да, верю, но еще больше я верю в честность. Нельзя строить отношения на лжи.

— Конечно, можно, — парирует он. — Люди постоянно так делают.

— Просто из любопытства: ты что, нарочно пытаешься довести меня до белого каления?

Не обращая на это внимания, Мейсон нетерпеливо спрашивает: — А что, если мы скажем следующим девушкам, что я ищу фиктивную жену? Будем с ними честны. Тебе от этого станет легче?

— Нет! Я больше не собираюсь сводить тебя ни с кем! И, кстати, если ты ищешь только «фиктивную» жену, какая разница, есть ли между вами химия?

— Не знаю, как ты, Пинк, но я не могу заниматься сексом с тем, кто меня не привлекает.

Звучит так, будто он обвиняет меня в проституции.

— Я не занимаюсь сексом с людьми, которые меня не привлекают!

— О, так ты все время зацикливаешься на похоти, да?

— Подожди, ты только что сказал…

— Звучит довольно поверхностно для того, кто все время говорит о любви.

— Я никогда ничего не упоминала о похоти…

— Эй, не надо злиться, — беспечно говорит Мейсон. — Я просто указываю на двойные стандарты. Ты критикуешь мой выбор, но мне кажется, что это ты занимаешься бессмысленным сексом…

Я кричу: — Я ни с кем не занимаюсь сексом!

Немного помолчав, Мейсон говорит: — Ты соблюдаешь целибат? Хм. Это по религиозным соображениям?

Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь тяжелого, чтобы швырнуть в стену. Но вместо этого я падаю на диван и закрываю глаза рукой.

— На самом деле это из-за того, что я не могу найти мужчину, у которого не было бы аллергии на всех этих кошек.

Я ожидала, что он рассмеется. Честно говоря, надеялась на это. Его смех был единственным приятным моментом во всем этом разговоре.

Но все мысли о смехе улетучились из моей головы, когда Мейсон произнес следующие слова хриплым голосом оператора секс-чата.

— У меня нет аллергии на кошек.

Когда я не отвечаю, потому что слишком шокирована, он говорит со смешком: — Шучу. Я ненавижу кошек. Повтори, по какому поводу ты звонила?

Если бы у меня могла перестать кружиться голова, я бы сказала ему. Но я вся раскраснелась, у меня перехватило дыхание, и я почти уверена, что попала в другое измерение.

Мейсон Спарк только что флиртовал со мной?