Правила помолвки

30

МЕЙСОН

Мэдди тянет меня за волосы и кричит, ее спина напряжена, а бедра дрожат. Она кончает мне в рот.

Я никогда не видел ничего столь же прекрасного, как эта женщина, когда она не скована. В этот момент ее красота становится еще более яркой, потому что в остальное время она всегда такая сдержанная. Строгая. Ее тело заключено в блузки на пуговицах и строгие юбки, а волосы собраны в деловые пучки.

Но сейчас она раскрепостилась…

Из-за меня.

Я сделал это.

Я чувствую себя богом.

И я хочу большего.

Когда ее судороги прекращаются и дыхание становится прерывистым, я прижимаюсь лицом к ее обнаженному бедру и целую его. А затем прикусываю, потому что ее плоть слишком сочная, чтобы сопротивляться.

Я говорю: — Думаю, тебе это тоже понравилось.

Мэдди закрывает глаза рукой, ее обнаженная грудь блестит, и смеется. Это низкий, удовлетворенный смех, который я хочу слышать каждый день, вечно.

— Кто-то напрашивается на комплимент.

Я приподнимаюсь над ней и глубоко целую ее. Давая ей почувствовать, какая она сладкая. Она обвивается вокруг меня и вздыхает.

— Признаюсь, — шепчет она. — Мне это тоже понравилось. — Затем, после паузы: — Эгозилла.

Чувствуя себя на седьмом небе от счастья, я усмехаюсь и целую ее в шею.

— Виноват. Но мы еще не закончили.

Я встаю, стягиваю с себя футболку и бросаю ее на пол. В награду я получаю пару широко раскрытых карих глаз. Ее взгляд скользит по моему обнаженному торсу. Ее губы приоткрываются, но Мэдди ничего не говорит.

Она только моргает, а потом выдавливает из себя: — Твои… мышцы… боже…

Усмехнувшись, я говорю: — Спасибо.

Затем сбрасываю ботинки, стягиваю джинсы, носки и трусы и замираю в ожидании. Она опускает взгляд на мой напряженный член, торчащий под прямым углом. Она открывает рот. Закрывает его. Прочищает горло, краснея.

— Мейсон.

— Да, Мэдди?

— Ты серьезно стоишь здесь и ждешь, что я буду восхищаться твоим большим пенисом?

— Что ж, у библиотекарей отличный словарный запас. Я уверен, что ты можешь добиться гораздо большего, чем просто «большой». И «пенис», если уж на то пошло.

Она снова закрывает глаза рукой и бормочет: — Невероятно.

Я на мгновение отвлекаюсь, чтобы достать из бумажника презерватив и натянуть его, прежде чем опуститься между ее бедер.

Мне нравится ощущать ее под собой. Нравится, как она обнимает меня за плечи и пытается скрыть улыбку. Но больше всего мне нравится, как она тихо вздыхает, когда головка моего члена касается ее влажных складочек.

Нежно целуя ее грудь и оставаясь у самого входа, но не проникая дальше, я говорю непринужденным тоном: — Ну что ж, я подскажу. «Мейсон, у тебя огромный член».

Мэдди сухо отвечает: — Не такой огромный, как твоя страсть к нему.

— Тс. Неправильный ответ. — Я слегка двигаю бедрами, погружая головку члена во влажную теплоту, а затем останавливаюсь.

Она втягивает воздух и напрягается.

Я возвращаюсь к тому, чтобы лизать и посасывать ее соски, пытаясь сделать вид, что мои руки не дрожат, и не обращая внимания на этот настойчивый ритм внутри меня, который становится все громче.

— Давай попробуем еще раз, милая. — Я лениво посасываю затвердевший сосок. — Мейсон, у тебя огромный член.

Она недовольно вздыхает и беспокойно ерзает подо мной, прижимаясь грудью к моему лицу. Выгибает спину.

— Прости, я пока ничего не слышу, — произношу я.

Ее голос звучит хрипло, когда она говорит: — Не могу поверить, что ты раздражаешь меня в такой момент.

Я шепчу: — Это тебя раздражает? — и очень медленно, контролируемо двигаю бедрами, отстраняясь только для того, чтобы тут же снова слегка толкнуться вперед.

Когда Мэдди стонет и обхватывает меня ногами, я едва сдерживаюсь. Но мне удается не входить в нее слишком глубоко и не начать трахать ее так, как того требует зверь, живущий в моих венах.

Я опираюсь на локти и замираю, пока она начинает двигать бедрами, пытаясь втянуть меня глубже.

— Скажи мне, милая, — шепчу я ей на ухо. — Поговори со мной.

Она разочарованно стонет: — Пожалуйста. Пожалуйста.

— Чего ты хочешь?

Мэдди хватает меня за задницу и пытается втянуть в себя. Я сосу пульсирующую вену на ее шее, но не сдаюсь. Мне нужно, чтобы она прямо сказала мне, чего хочет.

А потом она выбивает почву у меня из-под ног и полностью ошеломляет меня.

Мэдди поворачивает голову, смотрит мне в глаза и очень четко произносит: — Мейсон, я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, я хочу, чтобы ты сделал это жестко, и я хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас.

— Ну тогда ладно.

Я сжимаю руки в кулаки и с силой вхожу в нее по самые яйца.

Она выгибается и вскрикивает.

На мгновение я впадаю в панику, думая, что причинил ей боль, но потом Мэдди впивается ногтями в мою спину и с наслаждением произносит «Да», и я понимаю, что ей совсем не больно.

Ей это нравится так же сильно, как и мне.

Это срывает с поводка зверя внутри меня, которого я пытался держать под контролем.

Я хватаю ее за задницу и вхожу в нее снова и снова, глубоко и с рычанием, кусая ее за шею и наслаждаясь волной эйфории, пока слушаю ее беспомощные стоны удовольствия.

Мэдди приподнимает бедра, встречая каждый мой толчок. Царапает ногтями мою спину. И повторяет мое имя снова и снова, нараспев, как молитву, и я не могу припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя таким счастливым.

Или таким напуганным.

Это все, чего я когда-либо хотел. Эта связь. Этот огонь. Эта честность, осознание того, что меня видят и принимают, даже ценят, несмотря на все мое дерьмо и мои недостатки.

Она единственная, кто бросал мне вызов за последние годы. Единственная, кто смог меня задеть.

Единственная, кто может причинить мне боль.

Застонав, я зарываюсь лицом в ложбинку между ее шеей и плечом.

— Я знаю, — шепчет она. — Я тоже.

Этими словами она решает мою судьбу. Мне остается только сдаться.

Издав долгий низкий стон, Мэдди вздрагивает подо мной. Она снова близка к оргазму.

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Ее голова откинута на подушку. Глаза закрыты. Лицо раскраснелось, губы приоткрыты, и я не думаю, что когда-либо в жизни видел что-то столь прекрасное.

— Мэдди, — хрипло произношу я, изо всех сил стараясь удержаться.

— Да, — говорит она, бешено двигая бедрами. — Боже, да, Мейсон, да…

Она напрягается и выгибает спину. Я чувствую сильное сокращение вокруг своего члена, и еще одно, а затем на третьем меня накрывает.

Я запрокидываю голову и кричу, кончая, содрогаясь, обливаясь по́том, беспомощно толкаясь в нее, изливаясь внутрь, и мое сердце бьется как молот.

В такт ее имени.

Прижавшись ко мне сбоку, закинув одну стройную ногу на обе мои, Мэдди расплывается в легкой блаженной улыбке, которая тешит мое эго больше, чем миллион комплиментов.

Золотой свет послеполуденного солнца сменился мягкими фиолетовыми сумерками. Мое бешено колотящееся сердце успокоилось. Я лежу на спине в ее постели, провожу пальцами по ее волосам и смотрю на постер с Эммой Уотсон в образе Гермионы Грейнджер, висящий на противоположной стене.

Она одета в форму Хогвартса и размахивает своей волшебной палочкой, как мечом.

Мэдди бормочет: — Она всегда была моей любимицей.

— Моей тоже.

Я чувствую ее удивление. Когда я смотрю на нее, она смотрит на меня, приподняв брови, с выражением недоверия на лице.

Я пожимаю плечами.

— Она всезнайка и может быть настоящей занозой в заднице, но без нее Гарри, скорее всего, погиб бы в первой книге.

У Мэдди отвисает челюсть. Она закрывает рот и несколько раз моргает. А затем говорит: — Я вижу здесь закономерность.

— В чем дело.

— Как это?

Она бросает взгляд на постер с Гермионой.

— Твой любимый персонаж — невысокая, плоскогрудая, умная и невыносимая брюнетка.

— Да, и что?

Мэдди оглядывается на меня.

— Я бы скорее отнесла тебя к фанаткам Памелы Андерсон.

— Она не была частью франшизы.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Большие сиськи, светлые волосы, в общем, ничего не стоящая конфетка.

Я улыбаюсь.

— Ты думаешь, ты мне нравишься только потому, что ты взрослая версия Гермионы?

— Думаю, у тебя есть тайная слабость к дерзким умным девушкам, которую ты скрываешь за гаремом с огромными сиськами.

Я притворяюсь оскорбленным.

— Гарем? Прости, но я не держу гарем.

Мэдди на мгновение задумывается.

— Держу гарем или есть гарем?

— Гермиона бы это знала. Может, ты не такая уж и умная, Пинк.

— Подожди. Перемотай назад. Ты думаешь, что я — взрослая версия Гермионы?

Когда я киваю, она ухмыляется.

— Возможно, это лучший комплимент, который мне когда-либо делали.

— Правда? Даже несмотря на то, что я сказал, что она заноза в заднице?

Мэдди отмахивается.

— Никто не идеален. Она также умна, ответственна, решительна, смела и всегда заступается за слабых.

Улыбаясь, я прижимаюсь губами к ее лбу.

— Не забывай, что она упрямая и властная.

Мэдди кривит губы.

— А еще трудолюбивая и сострадательная.

— Чрезмерно преданная правилам.

— Упорная, — не отстает она.

— Прямолинейная.

— Сильная!

Я беру Мэдди за подбородок и нежно целую ее, стараясь не рассмеяться.

— Ты очаровательна, ты же знаешь?

— Конечно. Но я думала, мы говорим о Гермионе.

— Можешь помолчать секунду? Я пытаюсь тебя поцеловать.

Я пристально смотрю в глаза Мэдди, позволяя ей увидеть все, что я чувствую.

Срывающимся от волнения голосом я говорю: — Она не сильнее тебя, маленькая ведьма.

Ее щеки краснеют от удовольствия. Она прижимается ко мне еще теснее и кладет голову мне на грудь.

Мы некоторое время лежим так, уютно устроившись, пока Мэдди не поднимает на меня взгляд, нахмурив брови.

— Это странно? Это ведь странно, да?

Я вздыхаю и закатываю глаза.

— Это ты странная.

— Согласна. Но я имею в виду…

— Если ты скажешь хоть слово о том, что я твой клиент, я буду щекотать тебя, пока ты не закричишь.

— Хорошо. Мои губы на замке.

Я фыркаю.

— Ага, конечно.

— Я серьезно. Я больше ни слова не скажу.

— Ты только что сказала!

— Я имела в виду после этого. Нет, после этого.

Я сжимаю губы и начинаю обратный отсчет в уме. Я не успевает досчитать до двух, как Мэдди выпаливает: — Розовый был любимым цветом моей мамы.

Но я чувствую, что это важно, поэтому молчу и слушаю, просто поглаживая ее по волосам.

Мэдди нерешительно продолжает: — Она думала, что это цвет ее ауры. По крайней мере, так она всегда говорила. Они с тетушкой Уолдин постоянно говорили о таких вещах. Об аурах, чакрах и астрологических картах. Однажды я спросила их, какое отношение церковь имеет ко всем этим мистическим практикам, и они ответили, что Бог — это идея, которая для разных людей означает разное, но суть в позитиве и любви. Они не считали, что религия противоречит каким-либо другим их убеждениям, поскольку смысл всего этого заключался в возвышении духа.

Через некоторое время, когда она не продолжает рассказ, я спрашиваю: — Значит, тебе так нравится розовый, потому что это был ее любимый цвет?

— Из-за того, как она его описывала. Мама говорила, что все цвета имеют значение, особенно цвета ауры.

Я заинтригован.

— Так что же означает розовый?

Проходит несколько секунд, прежде чем Мэдди отвечает, и когда она говорит, ее голос звучит тихо.

— Безусловную любовь. Это было в ее духе. Она любила всех. У нее было такое доброе сердце. Мама была лучшим человеком из всех, кого я встречала.

Мэдди резко замолкает, с трудом сглатывая.

Я притягиваю ее к себе, так что она ложится на меня, и прижимаю ее голову к своей шее. Затем я обнимаю ее.

— Она бы так гордилась тобой.

Мэдди издает сдавленный звук.

— Ты что, хочешь, чтобы я расплакалась?

— Нет. Я просто говорю тебе правду. Я уверен, что твои родители безумно гордились бы тобой. Ты молодец, Пинк. Эй, готов поспорить, что твоя аура тоже розовая!

Она вздыхает.

— Только не говори тетушке Уолдин, что ты это сказал. Она будет мне напоминать об этом бесконечно.

Я провожу руками по ее спине и глубоко вдыхаю аромат ее волос. Я мог бы лежать так вечно.

В этот момент звонит мой мобильный, прерывая атмосферу блаженства.

— Не обращай внимания, — предупреждает Мэдди.

— Я и не собирался.

Звонок прекращается, но через несколько секунд возобновляется. Поскольку я по-прежнему не отвечаю, звонок переводится на голосовую почту. Затем раздается сигнал, сообщающий, что кто-то оставил сообщение.

Через тридцать секунд приходит текстовое сообщение. Я вздыхаю.

— Наверное, это Дик. Это может быть важно.

— Важный экстренный случай с париком, — говорит Мэдди, улыбаясь. — Тогда конечно нужно посмотреть.

Она целует меня в щеку, скатывается с меня и направляется в ванную, закрывая за собой дверь.

Я достаю телефон из заднего кармана джинсов и хмурюсь, когда он снова начинает звонить. На экране написано «абонент». Может быть, Дик звонит с чужого телефона?

Я беру трубку и нетерпеливо отвечаю: — Да?

— Не думай, что ты победил, потому что это не так.

Это Бобби. Я бы узнал этот придурковатый голос парня из братства где угодно.

Надо отдать этому злобному роботу должное: он упорный. Наверное, производитель запрограммировал это в его жестком диске.

Тут до меня доходит, что мой номер не внесен в список. Он есть только у нескольких человек.

Я перестаю закатывать глаза и начинаю рычать.

— Как ты узнал этот номер?

— Так же, как получил информацию о твоем прошлом: я влиятельный человек.

Сейчас он спокойнее, чем когда уходил, но самодовольство никуда не делось. Это превосходство в духе «я лучше тебя и всегда буду лучше», от которого мне хочется повесить его на дереве за собственный галстук.

Я резко отвечаю: — Поздравляю, ты стал государственным служащим без каких-либо моральных принципов. Уверен, это поможет тебе добиться успеха.

— Большего успеха, чем ты когда-либо добьешься, — язвительно отвечает он. — Особенно когда я с тобой закончу.

Каков наглец. Звонит мне на мой же чертов мобильный и угрожает. У меня кровь закипает.

— Уверен, ты прав, придурок. Так докажи это.

— Если ты не будешь держаться подальше от Мэдисон, я обнародую все, что знаю.

Я недоверчиво смеюсь.

— Думаешь, общественность сильно удивится, узнав, что я в прошлом был склонен к насилию? Да ладно!

— О нет, — говорит он с пугающей самоуверенностью. — Сомневаюсь, что общественность волнует твоя репутация. Она уже не может стать еще более запятнанной. — Бобби делает паузу. — Но, возможно, Мэдди волнует ее собственная репутация.

С каждым его словом я злюсь все больше и наконец спрашиваю: — Что, черт возьми, это значит?

— Позволь мне объяснить тебе, раз ты слишком глуп, чтобы понять суть. У нее отличная репутация в сообществе. Репутация профессионала, честного человека и, прежде всего, порядочного. Как, по-твоему, это будет выглядеть, если выяснится, что владелец компании не только состоит в грязных личных отношениях с преступником, который давно использует женщин как одноразовые секс-игрушки, но и — внимание! — занимается мошенничеством.

Мои мысли несутся со скоростью миллион километров в час, под стать моему учащенному пульсу.

Я начинаю понимать, какую картину он мне рисует.

Это так ужасно, что у меня мурашки по коже.

— Верно. — Бобби тихо усмехается, довольный моим молчанием. — Мы оба знаем, что заявление о том, что «Идеальным парам» заплатили за фиктивный брак с проблемным спортсменом-ловеласом, будет губительным для бизнеса. Подумай о том, как это будут освещать в прессе! Если поразмыслить, то твоим спонсорам и владельцам твоей команды эта идея тоже может не понравиться. Кажется, я где-то читал, что если у тебя возникнут еще какие-то проблемы, тебя выгонят из команды?

Я вспоминаю, как Мэдди настаивала на том, что она не занимается эскортом, как я должен был дать настоящей любви реальный шанс, иначе она не подберет мне пару, и мне становится не по себе.

— Она не сделала ничего плохого, — говорю я, слыша свой голос словно издалека.

— Это не совсем так. Она взяла тебя в качестве клиента. Хуже того, она тебя защищала. На мой взгляд, и то, и другое — серьезные ошибки.

Хватаясь за соломинку, я произношу: — Я не ее клиент.

— Правда? Хм. Я не могу придумать никакой другой причины, по которой она могла бы быть с тобой связана. Откуда вы друг друга знаете?

Отчаянно пытаясь затормозить этот неуправляемый поезд, я повторяю то, что сказал Беттине в церкви.

— Мы с Мэдди познакомились на благотворительном мероприятии.

— На каком?

— Не твое собачье дело, на каком именно!

Его довольный смех подобен скрежетанию гвоздей по школьной доске.

— Я так и думал. И вот тебе пища для размышлений: как ты думаешь, насколько сложно мне будет, скажем, получить доступ к личному делу конкретного клиента из службы знакомств по сравнению с тем, чтобы получить доступ к закрытым судебным протоколам публичных лиц? — Он усмехается. — Компьютерные брандмауэры не так надежны, как об этом говорят.

У меня такое чувство, будто меня ударили под дых.

Этот ублюдок играет со мной.

Он уже забрал мое досье из «Идеальных пар».

Это значит, что он точно знает, сколько я заплатил за услугу, что написано в моем договоре и все остальное, вплоть до моего нелепого списка требований.

Даже если бы я отрицал, что пытаюсь обелить свою репутацию, вступая в брак, Мэдди все равно выглядела бы плохо из-за того, что я был ее клиентом.

Вина по ассоциации²².

Затем начался бы парад женщин, которые красиво плакали бы в телевизионных интервью о том, как их использовали. Все те девушки, с которыми я разговаривал по телефону перед тем, как пойти в офис Мэдди на встречу с ней в тот первый день, вылезли бы из кожи вон, чтобы получить свои пятнадцать минут славы. А безжалостные феминистские адвокаты, которые советовали им нарушить соглашение о неразглашении, были бы рядом.

Я уже вижу заголовки:

Мадам Мэдди заманивает ничего не подозревающих жертв для печально известного бабника!

И все же я не могу позволить себе паниковать. Я не могу позволить этому придурку победить.

В моем голосе слышится сталь, когда я говорю: — Если ты обнародуешь что-то из этого, я расскажу всем об этом разговоре, о том, как ты угрожал мне, чтобы я держался от нее подальше, и о том, что все это — просто бредовая история, придуманная ревнивым бывшим, потому что она отказала тебе в предложении руки и сердца. Ты не сможешь доказать, что кто-то из нас кого-то обманул. Нет такого закона, который бы запрещал такому мужчине, как я, решить, что он хочет остепениться.

Я почти слышу, как Бобби качает головой, удивляясь моей наивности.

— Ни один здравомыслящий человек не поверит, что мужчина, которого таблоиды называют «Сексуальным шоколадом», вдруг решил остепениться. Гораздо правдоподобнее то, что ты манипулировал Мэдди, но в любом случае ущерб уже нанесен. Ее репутация будет разрушена.

Бобби делает паузу, и его голос звучит мягко, как шелк.

— И я бы никогда не оказался настолько глуп, чтобы выдвигать обвинения самому. Есть множество анонимных источников, которые с радостью предоставят журналистам сенсационную информацию бесплатно.

Он снова замолкает на несколько секунд, прежде чем нанести решающий удар.

— Но если бы дело дошло до того, что я буду говорить одно, а ты — другое, Мейсон, как ты думаешь, кому бы поверила публика?

Я с тошнотворной ясностью вспоминаю выражение лица Мэдди, когда она спросила о том, что я якобы получил приглашение на секс, — несуществующее приглашение, придуманное не кем иным, как самим роботом Робертом: с сомнением.

И если человек, который знает меня лучше всех, за исключением Дика, сомневается во мне, это говорит мне все, что нужно знать о том, как мои отрицания того, что я платил «Идеальным парам» за фиктивный брак, будут восприняты общественностью. Меня обвинят в мошенничестве.

Бизнес Мэдди будет разрушен.

Все, ради чего она трудилась, во что верила, все «долго и счастливо», поиску которых она посвятила свою жизнь, ничего не будут значить.

Она станет продажной, беспринципной, жадной до денег свахой, которая наживается на несчастных женщинах в их поисках настоящей любви.

Хотя на самом деле это не так, но так будет.

Из-за меня.

Бобби непринужденно говорит: — В любом случае, подумай об этом. И кто знает? Может быть, всем будет все равно, и вы сможете вместе уехать в закат на своем белом мусорном пони. — Он усмехается. — А может быть, им не все равно. Завтра я снова навещу Мэдди, и если она не скажет мне, что ты исчез из ее жизни, мы узнаем, в какую сторону склоняется общественное мнение.

Бобби отключается, оставляя меня стоять там, обнаженного и загнанного в угол, кипящего от ярости.

Именно таким меня и находит Мэдди, когда выходит из ванной.