Пробуждение 5. Урановый след

Глава 11 Игра

8 мая 1940 года. Москва, Генеральный штаб

Зал оперативного управления был тот же, что в марте. Та же карта на стене, те же стулья, тот же запах мела и табака. Но люди смотрели по-другому. Норвегия научила.

Сергей сел в углу, как и в прошлый раз. Наблюдатель. Тот, кто смотрит и делает выводы.

Тухачевский стоял у синих фишек, руки за спиной. Рядом Иссерсон с блокнотом, Баграмян с линейкой. Лица сосредоточенные, глаза горят. Они готовились к этой игре месяц. Готовились побеждать.

Шапошников у красных. Василевский, Ватутин, Ковалёв. Ворошилов сидел в первом ряду, насупленный. После совещания в апреле он понимал ставки лучше прежнего. Жуков прилетел из Риги вчера, сидел рядом с Сергеем, молчал.

— Условия, — начал Шапошников. Голос ровный, привычный. — Дата начала: раннее лето, условно. Внезапное нападение по норвежскому образцу. Авиаудар в первые минуты, одновременно переход границы. Красные применяют систему готовностей, которую мы разработали в апреле. Пособие по обороне в действии.

Он обвёл указкой карту.

— Синие действуют без ограничений. Диверсанты, ложные приказы, удары по штабам. Всё, что применяли немцы в Норвегии и Польше. Цель прежняя: линия Минск — Киев за четырнадцать суток.

— Готовность красных на момент удара? — спросил Тухачевский.

— Повышенная. Номер два. Войска в казармах, техника в парках, но экипажи на местах. Дежурные звенья на аэродромах. Штабы работают.

— Не полная?

— Признаков нападения не было.

Тухачевский кивнул. Справедливо. В реальности так и будет: враг ударит, когда его не ждут. Готовность номер два — уже успех, в марте играли с повседневной.

— Начинаем, — сказал Шапошников. — Синие, ваш ход.

Тухачевский подошёл к карте. Взял синюю фишку с буквой «Д». Диверсанты.

— Ход ноль. За сутки до основного удара.

Он расставил фишки вдоль границы. Двенадцать точек, от Балтики до Карпат.

— Диверсионные группы. По пять-семь человек, заброшены заранее. Задачи: перерезать провода, заминировать мосты, атаковать узлы связи. Некоторые группы в форме красных, с поддельными документами. Будут отдавать ложные приказы, создавать панику.

Шапошников нахмурился.

— Это… грязно.

— Это реально. Немцы делали так в Польше. Переодетые солдаты занимали мосты до подхода основных сил. В Норвегии диверсанты резали связь за час до высадки.

— Принимаю, — сказал Шапошников после паузы. — Василевский, потери связи?

Василевский открыл блокнот.

— Если группы работают эффективно… Штаб Западного округа теряет связь с четырьмя-пятью дивизиями первого эшелона. Проводная связь нарушена на шестидесяти процентах направлений. Радиосвязь работает, но с помехами.

— Ложные приказы?

— Сложнее оценить. Если диверсанты в нашей форме появляются в штабах… Путаница минимум на два-три часа. Некоторые части получат приказы отступать или менять позиции. Пока разберутся, что приказы фальшивые, пройдёт время.

Тухачевский улыбнулся. Не злорадно, скорее профессионально.

— Ход первый. Четыре ноль-ноль. Авиаудар.

Синие фишки легли на карту. Сто пятьдесят бомбардировщиков на шесть аэродромов. Истребители на подавление ПВО. Отдельная группа на штаб округа.

— Аэродромы в готовности номер два, — сказал Тухачевский. — Дежурные звенья на земле, пилоты в готовности. Сколько времени на взлёт?

Шапошников посмотрел на Ворошилова.

— Пять минут, — сказал тот. — По новому нормативу.

— Пять минут. Хорошо. Но мои бомбардировщики появляются над аэродромом в четыре ноль-три. Три минуты на обнаружение, доклад, команду. Дежурные звенья успевают взлететь?

Пауза.

— Частично, — признал Ворошилов. — Половина. Остальные накрывает первая волна.

— Потери?

Василевский считал.

— При готовности номер два, рассредоточении и маскировке… Тридцать процентов авиации. Это лучше, чем в марте.

— В марте было пятьдесят, — напомнил Иссерсон. — Прогресс.

— Но тридцать процентов — это сто двадцать машин из четырёхсот, — сказал Тухачевский. — За первые пятнадцать минут войны. Приемлемо.

Он передвинул фишки.

— Ход второй. Четыре тридцать. Артподготовка и переход границы.

Три синих стрелы двинулись на восток. Северная — из района Сувалок на Вильнюс. Центральная — от Бреста вдоль шоссе. Южная — от Люблина на Луцк.

— Состав тот же, что в марте. Три танковые группы, десять танковых дивизий, двадцать моторизованных. Пехота следом. Темп наступления — тридцать километров в сутки для танков, пятнадцать для пехоты.

Шапошников взял красный карандаш.

— Красные реагируют. Штаб округа получает доклады о переходе границы в четыре сорок пять. Связь частично нарушена, но радио работает. Командующий округом объявляет готовность номер один. Приказ уходит в войска. По новой инструкции — без запроса в Москву, с немедленным докладом.

— Сколько времени на доведение приказа?

— Радиосвязь — тридцать минут. Проводная нарушена, но дублируем по радио. К пяти пятнадцати все дивизии первого эшелона знают о нападении.

Тухачевский кивнул.

— Лучше, чем в марте. Тогда было два часа.

— Система готовностей работает, — сказал Иссерсон, записывая в блокнот. — Первый плюс.

— Но, — Тухачевский поднял палец, — мои танки уже на пятнадцать километров восточнее границы. Пока приказ дошёл, пока части развернулись, прошёл час. За час танковая дивизия проходит двадцать километров.

Он передвинул синие фишки вглубь территории.

— К шести ноль-ноль передовые части выходят к первой линии обороны. Укрепрайоны. Доты, минные поля, противотанковые рвы. Что делают красные?

Шапошников взял указку.

— Укрепрайоны занимают оборону. Гарнизоны в дотах, артиллерия на позициях. По пособию — задача продержаться минимум шесть часов, сковать противника, дать время на подход резервов.

— Шесть часов. — Тухачевский посмотрел на Иссерсона. — Сколько мне нужно, чтобы обойти укрепрайон?

Иссерсон достал карту, измерил расстояние.

— Обход с севера — тридцать километров. С юга — сорок. Два-три часа для танковой дивизии.

— То есть я не штурмую доты. Я обхожу их, оставляю пехоту для блокирования, а танки идут дальше. К девяти ноль-ноль я уже за первой линией.

Шапошников нахмурился.

— Гарнизоны укрепрайонов получают приказ держаться. Они сковывают вашу пехоту.

— Пехоту. Не танки. Танки идут вперёд.

— Но без пехоты танки уязвимы…

— В глубине, да. На первом этапе — нет. Мне не нужно удерживать территорию. Мне нужно рвать коммуникации, окружать, дезорганизовывать. Танки это делают прекрасно.

Жуков подался вперёд.

— Это правильно. Я видел это на Халхин-Голе. Японцы пытались держать линию, мы обходили. Линия ничего не стоит, если её можно обойти.

Тухачевский кивнул.

— Именно. Ход третий. Девять ноль-ноль — полдень. Прорыв завершён, танковые клинья в оперативной глубине.

Синие стрелы удлинились. Северная — к Вильнюсу. Центральная — к Барановичам. Южная — к Ровно.

— Красные? — спросил Тухачевский.

Шапошников склонился над картой.

— По пособию, при прорыве первой линии — немедленный доклад в Москву. Командующий округом запрашивает резервы. Одновременно начинается отход частей, которым грозит окружение.

— Отход?

— Да. По критериям пособия: если противник обошёл позицию с двух сторон, угроза окружения — отход на вторую линию без ожидания приказа сверху.

Тухачевский переглянулся с Иссерсоном.

— Это новое. В марте красные держались до последнего, попадали в котлы.

— Теперь не держатся, — сказал Шапошников. — Пособие работает.

— Посмотрим. Сколько частей успевает отойти?

Василевский считал, водя карандашом по карте.

— Три дивизии из восьми в полосе прорыва. Остальные пять либо связаны боем, либо отрезаны.

— Пять дивизий в окружении к полудню первого дня. Это меньше, чем в марте.

— В марте было семь.

— Прогресс. Но пять дивизий — это пятьдесят тысяч человек. Они будут сопротивляться?

— По пособию — прорыв на восток. Не сдаваться, не ждать помощи. Пробиваться к своим.

— Хорошо. Допустим, половина пробьётся. Остальные — потери. Продолжаем.

Игра шла до вечера. Ход за ходом, день за днём. Синие стрелы ползли на восток, красные огрызались контрударами, отходили, снова контратаковали.

К концу третьего дня стало ясно: лучше, чем в марте, но недостаточно.

Северный клин вышел к Вильнюсу на второй день. Центральный застрял под Барановичами — контрудар мехкорпуса задержал на сутки. Южный прорвался к Ровно, но растянулся, фланги открыты.

— Контрудар под Барановичами, — сказал Шапошников, — по пособию. Мехкорпус бьёт не во фланг клина, а в основание. Отрезает передовые части от снабжения.

— Результат?

— Танковая группа останавливается на двадцать часов. Подтягивает пехоту, расчищает тылы, возобновляет наступление.

— Двадцать часов — это много, — признал Тухачевский. — В марте такого не было.

— Пособие работает.

— Частично. Мехкорпус понёс потери?

— Шестьдесят процентов техники. Но задачу выполнил.

— Шестьдесят процентов — это разгром. Корпус небоеспособен.

— Да. Но он выиграл сутки.

Тухачевский помолчал. Смотрел на карту, на красную стрелку контрудара, на синий клин, остановленный на полпути.

— Хорошо. Принимаю. Но один контрудар не меняет общую картину. К исходу седьмого дня центральный клин выходит к Минску.

— Восьмого, — поправил Шапошников. — С учётом задержки под Барановичами.

— Восьмого. В марте было четырнадцать. Темп выше, но и сопротивление сильнее.

Сергей слушал молча. Восемь дней до Минска вместо четырнадцати. Прорыв быстрее, но и реакция быстрее. Меньше окружений, меньше потерь.

— Резервы, — сказал он. — Где резервы?

Шапошников обернулся.

— Две армии в глубине, товарищ Сталин. Как обсуждали в апреле. Одна под Смоленском, одна под Киевом.

— Когда они вступают в бой?

— Смоленская разворачивается на рубеже Минска к седьмому дню. Встречает синих на подступах к городу.

— Результат?

Шапошников помолчал.

— Бой за Минск. Город в полуокружении, но держится. Синие пытаются обойти с севера и юга, резервная армия контратакует во фланг. Тяжёлые бои, большие потери с обеих сторон.

— Город удержали?

— К исходу десятого дня — да. Синие остановлены на подступах. Центральный клин выдохся, ждёт подкреплений.

— А северный? Южный?

— Северный — под Вильнюсом. Город взят, но дальше не продвинулись. Фланг растянут, угроза контрудара из Полоцка. Южный — под Ровно, те же проблемы.

Тухачевский поднял руку.

— Я бы продолжил наступление. Перегруппировка, подтягивание пехоты, новый удар.

— Сколько времени на перегруппировку?

— Двое-трое суток.

— К двенадцатому-тринадцатому дню?

— Да. И тогда — новый удар. Минск падёт.

Шапошников покачал головой.

— К тому времени подойдёт вторая резервная армия. Из-под Киева. Плюс остатки частей, которые отошли из окружений. Плюс мобилизованные. Соотношение сил выровняется.

— Выровняется, но не изменится. У меня превосходство в воздухе, в танках, в опыте.

— Превосходство тает. К двенадцатому дню ваши танковые дивизии потеряют половину техники. Снабжение растянуто, топливо на исходе.

Тухачевский хмыкнул.

— Допустим. К четырнадцатому дню — где линия фронта?

Василевский взял карандаш, провёл черту по карте.

— Примерно здесь. От Полоцка через Минск к Ровно. В марте к этому времени синие были под Смоленском и Житомиром.

— Разница — двести километров.

— Двести километров и четверо суток, — уточнил Шапошников. — Четверо суток выигрыша для красных.

Сергей встал, подошёл к карте. Красная черта, синие стрелы. Минск не взят, фронт держится. Не победа, но и не катастрофа.

— Четверо суток, — повторил он. — За счёт чего?

— Три фактора. — Шапошников загнул пальцы. — Первый: система готовностей. Войска реагируют быстрее, потери в первый час меньше. Второй: пособие. Командиры знают, когда отходить и куда бить. Меньше окружений, меньше бессмысленных потерь. Третий: резервы. Свежая армия на рубеже останавливает противника.

— Что не работает?

— Связь. По-прежнему рвётся в первые часы. Координация контрударов слабая. И авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — это много. Без господства в воздухе контрудары захлёбываются.

Сергей смотрел на карту. Четверо суток. В марте было ноль. Прогресс есть, но достаточно ли?

— Михаил Николаевич, — обратился он к Тухачевскому. — Ваши выводы.

Тухачевский отложил указку.

— Красные стали лучше. Намного лучше. В марте я проходил через них как нож через масло. Сейчас — как через глину. Медленнее, труднее, но всё равно прохожу.

— Почему?

— Потому что у меня инициатива. Я выбираю, где бить. Красные реагируют, но не успевают. Связь рвётся, приказы опаздывают, резервы подходят, когда уже поздно. Четверо суток — это много. Но недостаточно.

— Что нужно, чтобы остановить вас?

Тухачевский задумался.

— Два варианта. Первый: не дать мне внезапность. Красные в готовности номер один до моего удара — потери в первый час минимальны. Авиация в воздухе, войска на позициях. Я увязну сразу, не прорвусь.

— Это значит знать дату нападения.

— Да. Разведка, дипломатия, интуиция. Что угодно.

— Второй вариант?

— Больше резервов. Две армии хорошо. Пять лучше. За каждым рубежом свежая армия — я выдохнусь раньше, чем дойду до Москвы.

— Пять армий в резерве — это миллион человек.

— Да. И тысячи танков, и сотни самолётов. Вопрос в том, можем ли мы себе это позволить.

Сергей смотрел на карту. Миллион человек в резерве. Это возможно, если начать готовить сейчас. Формировать части, обучать командиров, копить технику. Год. Год напряжённой работы.

У него был год и полтора месяца.

— Георгий Константинович, — обратился он к Жукову. — Ваше мнение.

Жуков встал, подошёл к карте.

— Тухачевский прав. Резервы решают. Но не только количество. Качество. Если резервная армия необучена, она разбежится при первом ударе. Если у командиров нет опыта, они наделают ошибок. Нужны учения. Много учений. Чтобы каждый командир знал, что делать при прорыве.

— Сколько времени?

— Лето и осень. Если начнём в июне, к зиме будем готовы лучше.

— А к лету сорок первого?

Жуков помолчал.

— К лету сорок первого можем быть готовы процентов на семьдесят. Если всё пойдёт хорошо.

Семьдесят процентов. Сергей знал, что в реальности было ноль. Или близко к нулю. Армия, застигнутая врасплох, разгромленная в первые недели. Миллионы пленных, тысячи сожжённых самолётов, танки, брошенные без топлива.

Здесь будет иначе. Должно быть иначе.

— Итоги, — сказал он. — Борис Михайлович, запишите.

Шапошников взял блокнот.

— Первое: система готовностей работает. Продолжать внедрение, к осени должна быть в каждом округе.

— Записал.

— Второе: пособие работает. Критерии отхода, правила контрудара. Издать к июню, распространить до командиров полков.

— Записал.

— Третье: резервы. Две армии недостаточно. Проработать вариант с пятью. Где стоят, как комплектуются, когда будут готовы. Доклад через месяц.

— Записал.

— Четвёртое: связь. По-прежнему слабое место. Удвоить усилия. Найдёнов докладывает каждые две недели, лично мне.

— Записал.

— Пятое: учения. Летом, в западных округах. Подъём по тревоге, развёртывание, контрудары. Не на картах, а в поле. Жуков — руководитель.

Жуков кивнул.

— Шестое: авиация. Тридцать процентов потерь в первый день — много. Нужна лучшая защита аэродромов, лучшее рассредоточение, лучшая маскировка. Отдельное совещание с авиаторами.

— Записал.

Сергей замолчал. Смотрел на карту, на красную черту, удержавшую Минск. Четверо суток выигрыша. Мало, но лучше, чем ничего.

— Товарищ Сталин, — подал голос Иссерсон. — Разрешите дополнить?

— Говорите.

Иссерсон поднялся, подошёл к карте.

— Мы играли по сценарию: внезапный удар, готовность номер два. Но возможен другой вариант. Если мы знаем дату нападения, если успеваем перейти в готовность номер один за несколько часов до удара, картина меняется.

— Насколько?

— Потери в первый час сокращаются втрое. Авиация в воздухе, войска на позициях, штабы работают. Прорыв первой линии занимает не четыре часа, а двенадцать. Мы выигрываем ещё сутки. Может, двое.

— Итого пять-шесть суток вместо четырёх.

— Да. И это только начало. Если первый удар не достигает цели, темп теряется. Противник вынужден перегруппировываться, подтягивать резервы. Мы получаем время.

— Как узнать дату?

Иссерсон развёл руками.

— Не моя область. Разведка, дипломатия. Но если узнаем — шансы возрастают многократно.

Сергей кивнул. Он знал дату: двадцать второе июня сорок первого года. Четыре часа утра. Но сказать этого не мог.

— Учтём, — сказал он. — Совещание закончено. Всем спасибо.

Люди начали расходиться. Собирали бумаги, переговаривались вполголоса. Тухачевский задержался у карты, что-то измерял линейкой. Шапошников убирал фишки в коробку.

Жуков подошёл к Сергею.

— Товарищ Сталин. Можно слово?

— Говорите.

— Сегодняшняя игра… лучше, чем в марте. Намного лучше. Но меня беспокоит одно.

— Что именно?

— Мы играем против самих себя. Тухачевский знает наши планы, мы знаем его. В реальности будет иначе. Противник сделает то, чего мы не ждём.

— Например?

— Не знаю. В этом и проблема. В Норвегии немцы высадились в шести местах одновременно. Никто этого не ждал. Они сделают что-то подобное и здесь. Мы должны быть готовы к неожиданностям.

— Как?

Жуков помолчал.

— Гибкость. Не привязываться к планам. Если план не работает — менять на ходу. Это сложно, этому трудно научить. Но без этого проиграем.

Сергей смотрел на него. Жуков стоял прямо, руки по швам, взгляд твёрдый. Через год станет начальником Генштаба. Будет менять планы на ходу, затыкать дыры, спасать то, что можно спасти.

— Учтём, — сказал Сергей. — Спасибо, Георгий Константинович.

Жуков кивнул и вышел.