Пробуждение 5. Урановый след

Глава 33 Возвращение

Сентябрь 1940 года.

Поезд пришёл рано утром. Кошкин вышел на перрон с небольшим чемоданом и постоял, глядя на знакомые корпуса за линией путей. Серые стены, трубы, дым над крышами. Всё как было. Как будто он никуда и не уезжал. На вокзале было шумно. Гудки, голоса, скрежет тележек. Воздух пах углём, мокрой штукатуркой и чем-то ещё, заводским, что в Крыму выветрилось из лёгких, а теперь вернулось в первый же вдох. Кошкин остановился у киоска, купил газету, просто чтобы руки были заняты.

Город не изменился. Те же дома, те же вывески. У булочной очередь, у трамвайной остановки мужик в кепке курил, прислонившись к столбу. Женщина с корзиной переходила дорогу, не глядя на него. Обычное утро. Одно из тысячи. Кошкин свернул на заводскую улицу. Здесь запах стал плотнее. Масло, металл, горелая резина. Из открытых ворот цеха тянуло жаром. Где-то внутри грохотал молот, мерно, как пульс.

Проходная встретила его равнодушно. Вахтёр кивнул, даже не спросил пропуск. Узнал, видимо. Или просто не до того было. Прошёл во двор. Асфальт в масляных пятнах, рельсы, вагонетка с деталями. Двое рабочих катили бочку, ругаясь вполголоса. Один из них поднял голову, посмотрел на Кошкина, замер на секунду, потом снова наклонился к бочке. Не окликнул, не поздоровался. Просто посмотрел и вернулся к работе.

Кошкин обошёл главный корпус слева. Окна цеха были распахнуты настежь, оттуда вырывался грохот, лязг, чей-то крик. Внутри мелькали фигуры, силуэты у станков, искры от сварки. Знакомая картина. Он остановился у окна, вгляделся.

У дальнего стенда стояла машина. Т-34, корпус без башни. Рядом двое в робах что-то мерили рулеткой, спорили, тыкали пальцами в чертёж. Морозов обернулся, словно почувствовал взгляд. Увидел Кошкина в окне. Секунду смотрел, не двигаясь. Потом бросил карандаш на стол и пошёл к выходу.

Они встретились у двери цеха. Морозов вытирал руки тряпкой, не глядя на них.

— Приехал, значит.

Кошкин кивнул.

— Час назад только. С утреннего поезда.

— Фридлянд выпустил, или сам удрал?

— Выпустил. Правда, с телеграммой в Москву. Пришлось ему немного помочь с решением.

Морозов усмехнулся, сунул тряпку в карман. Смотрел на Кошкина внимательно, изучающе, будто проверял деталь после обработки.

— Ну что, сразу к станкам пойдёшь или сначала в кабинет, чаю попьёшь, бумаги посмотришь?

— К станкам, — сказал Кошкин. — Бумаги и так все лето читал. Хочу своими глазами посмотреть, что здесь творится.

— Творится всякое, — Морозов махнул рукой в сторону цеха. — Пошли, покажу. Только не обрадуешься.

Они прошли в цех. Грохот накрыл сразу, со всех сторон. Станки, молоты, чей-то мат у дальней стены. Пахло горячим металлом, маслом, сваркой. Воздух был плотный, душный, с привкусом пыли. Кошкин вдохнул полной грудью и на секунду зажмурился. Слева кольнуло, легко, почти незаметно. Он разжал кулак и пошёл за Морозовым.

Первый стенд. Корпус без башни, гусеницы сняты, ходовая на виду. Рабочий в грязной робе возился с катком, выстукивал что-то молотком.

— Это что за история? — спросил Кошкин, кивнув на каток.

— Брак из литейки. Третий за неделю, если что. Даёт трещину по телу, видишь?

Кошкин присел на корточки, провёл пальцем по металлу. Трещина была тонкая, почти незаметная, но шла глубоко.

— Форму не дают остыть?

— Вот именно. Торопятся, выбивают раньше времени, а потом мы тут разгребаем. Я им говорил уже три раза, обещают исправиться, но план горит, и ты сам знаешь, как это бывает.

Кошкин выпрямился. Да, знал. План всегда горел. А когда план горит, первым делом горят технология и здравый смысл. Они прошли дальше. Второй стенд. Здесь стояла машина почти собранная, с башней, но без пушки. Военпред в гимнастёрке стоял рядом, записывал что-то в блокнот. Увидел Кошкина, выпрямился, кивнул сухо.

— Товарищ Кошкин. Вернулись?

— Вернулся. Что у вас тут?

Военпред постучал карандашом по башне.

— Люк заедает. Уже какой раз переделываем, а он всё равно не так ходит как надо. На стенде вроде нормально открывается, а попробуй в поле, когда грязь, когда наклон заклинит наглухо.

— Перекос?

— Миллиметр всего, но этого хватает. Сварка шов повела, вот башню и перекосило. Исправим, конечно, но времени жрёт прилично.

Морозов подошёл ближе, потрогал шов.

— Режим сварки нарушили. Я им сто раз говорил, что нельзя так гнать, но они опять по-своему. Результат на лицо.

Кошкин обошёл машину кругом. Потрогал гусеницу, заглянул под корпус. Всё знакомое. Всё своё. И всё немного не так, как должно было быть.

— Сколько за август сдали?

— Семнадцать машин, — Морозов достал из кармана мятый листок, посмотрел в него. — План был двадцать пять. Не дотянули.

— План нереальный был или просто не справились?

— План нормальный. Справились бы, если бы литейка не гнала брак каждую вторую отливку…

— Коробки сыпались?

— Две машины вернулись с полигона. Шестерни разбило. Сейчас разбираемся, в чём дело, но похоже, что термообработка опять хромает.

Кошкин медленно кивнул. Всё как в письмах. Только вживую выглядело хуже.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём в кабинет, покажешь, что там у тебя по бумагам накопилось. И расскажешь всё подробнее, без этих обтекаемых фраз.

Кабинет Кошкина за лето не изменился. Тот же стол, заваленный чертежами, та же полка с папками, тот же запах бумаги и табака. Только пыли стало больше. Морозов прошёл первым, открыл окно, махнул рукой, разгоняя спёртый воздух.

— Убирали тут, но без толку. Всё равно как в архиве.

Кошкин снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел, потянулся к стопке бумаг на краю стола. Морозов перехватил его руку.

— Это старьё, июльское. Вот это свежее, — он положил перед Кошкиным толстую папку. — Сводки за август и первую половину сентября. Читай, не обрадуешься.

Кошкин открыл папку. Первый лист, план-график производства. Цифры шли двумя колонками: план и факт. Факт отставал стабильно, на четверть, а то и на треть. Он пролистал дальше. Акты о браке. Докладные от цехов. Претензии военпреда. Переписка с поставщиками.

— Коробка передач, — сказал он, не поднимая глаза. — Ты писал, что проблема. Насколько серьёзно?

Морозов сел на край стола, закурил.

— Серьёзно. Шестерни не выдерживают нагрузку. Термообработка идёт кое-как, металл не тот, что нужен. Я требовал сталь марки Х, дали обычную легированную. Говорят, Х нет в нужных объёмах, вся уходит на авиацию.

(Х — марка инструментальной легированной стали. Обозначение указывает на то, что сталь легирована хромом. Отсутствие цифры перед буквой указывает на содержание хрома в пределах 1–1,5%, цифра после буквы — на содержание углерода в десятых долях процента. Например, ×12 — сталь с содержанием хрома около 12% и углерода около 1%)

— Авиация важнее танков?

— Сейчас, видимо, да. Хотя я не понимаю, какой смысл гнать машины, если они разваливаются через сто километров. Лучше бы меньше сделали, но чтобы ходили.

Кошкин перевернул ещё несколько страниц. Остановился на акте испытаний. Две машины, обе вернулись с полигона с одинаковой поломкой. Разрушение зубьев шестерни главной передачи.

— Когда это было?

— Неделю назад. Обе машины сейчас в ремонте, меняем коробки целиком. Но это не решение, понимаешь? Это латание дыр. Пока не поменяем сталь или не пересмотрим режим термообработки, будет повторяться.

— С термистами говорил?

— Говорил. Они кивают, обещают, но ничего не меняется. У них свои проблемы: печи старые, режимы плавают, контроля нормального нет. Одна партия выходит нормальной, другая — брак.

Кошкин закрыл папку, откинулся на спинку стула. За окном грохотал цех, ровно, монотонно. Он слушал этот грохот и думал, что за лето ничего не изменилось. Те же проблемы, те же отговорки, те же обещания исправиться.

— Военпред сильно давит?

Морозов затянулся, выпустил дым в окно.

— Давит, но по делу. Он не придирается, он ловит реальные косяки. Люк, который заедает это не его блажь, это реальная проблема. В бою экипаж может не выбраться, если башню заклинит. Он это понимает, я понимаю, но цеха торопятся, и вот результат.

— Ты им сколько раз говоришь говорил про режим сварки?

— Раз сто, наверное. Но когда план горит, они не слушают. Им главное сдать машину, а что потом с ней будет это уже не их забота.

Кошкин потёр переносицу. Голова начинала болеть, тупо, давяще. Он достал из ящика стола графин с водой, налил в стакан, выпил медленно.

— Хорошо, — сказал он. — По коробке я разберусь. Поеду на металлургический завод, поговорю с директором. Если нужна сталь Х, пусть дадут. Если не могут дать, пусть объяснят толком, а не отписками. По сварке — созовём совещание с цехом. Без крика, без угроз, просто разберём технологию по шагам. Может, они сами не понимают, где косячат.

— А может, понимают, но надеются, что пронесёт, — Морозов усмехнулся. — Как обычно.

— Тогда не пронесёт, — Кошкин открыл папку снова, нашёл лист с фамилиями мастеров. — Кто у нас по сварке отвечает?

— Гринберг. Старый, опытный, но устал уже. Ему бы на пенсию, а он тянет лямку.

— Устал или забил?

— Устал. Он не забивает, он просто не успевает контролировать всё. У него три бригады, а он один. Пока обойдёт одну, в другой уже напортачили.

Кошкин записал фамилию на листке.

— Дадим ему помощника. Толкового, молодого, чтобы бегал и проверял. Гринберг будет методистом, а помощник контролёром. Разгрузим старика, может, дело пойдёт.

Морозов кивнул.

— Это разумно. У меня есть один парень на примете, Соколов. Недавно из училища, но толковый, схватывает быстро.

— Поставь его к Гринбергу. Пусть неделю походит, научится, а потом начнёт проверять швы до приёмки. Если поймает брак на стадии сварки, будет легче, чем потом всю башню переделывать.

Морозов затушил окурок в пепельнице, встал.

— Ещё одна проблема есть. Литейка. Я тебе про катки говорил, но это не всё. Броневые листы тоже идут с раковинами. Не критично, но военпред начинает вопросы задавать. Если раковина на лобовой броне не примут машину, и будут правы.

— Раковины от чего? От шлака?

— От спешки. Металл не дают отстояться, форму заливают раньше времени. Шлак не успевает всплыть, вот и лезет в тело отливки.

Кошкин встал, подошёл к окну. Внизу, во дворе, рабочие катили платформу с деталями. Один из них споткнулся, чуть не упал, выругался. Другой засмеялся.

— Позвони начальнику литейного цеха, — сказал Кошкин, не оборачиваясь. — Скажи, что я завтра приду к ним. Рано утром, до начала смены. Посмотрю, как они работают.

— Он обрадуется, — усмехнулся Морозов.

— Не должен радоваться. Должен исправить косяки, — Кошкин обернулся. — Я понимаю, что план давит. Я понимаю, что сверху требуют машины, а не отговорки. Но если мы будем гнать брак, то через полгода окажется, что половина танков не выехала из парка. И тогда никакой план не поможет.

Морозов кивнул молча. Он понимал, всегда понимал. Просто понимание не всегда помогало, когда давили сверху и снизу одновременно.

— Ладно, — сказал Кошкин. — Давай по остальным пунктам. Что там ещё в твоей папке страшного?

Морозов вернулся к столу, полистал бумаги.

— Башня. Ты видел, люк заедает. Но это не единственная проблема. Командирская башенка, я писал тебе, нужна позарез, а её всё нет. Обещали сделать опытную к сентябрю, не сделали. Теперь говорят к октябрю.

— Почему задержка?

— Конструкция сложная. Бронестекло нужно специальное, триплекс. Его делает только один завод, в Ленинграде. А у них свои проблемы, не успевают.

— Значит, надо ехать в Ленинград, — сказал Кошкин.

— Я могу съездить, — сказал Морозов. — На неделю. Договорюсь там, может, ускорят.

— Езжай.

— Хорошо. Поеду на следующей неделе. Попробую договориться.

Они ещё час сидели над бумагами. Разбирали каждую проблему отдельно, искали решения, записывали. К обеду стол был завален листками с пометками, и голова у Кошкина гудела, как после ночной смены.

— Достаточно на первый день, — сказал он, откладывая карандаш. — Пойдём, покурим. А то от этих бумаг уже мутит.

Они вышли во двор. Солнце стояло высоко, припекало. Морозов закурил, протянул пачку Кошкину. Тот покачал головой.

— Бросил?

— Фридлянд сказал бросить. Пока слушаюсь.

— Надолго хватит?

— Не знаю, — Кошкин усмехнулся. — Может, до вечера.

Они постояли молча. Во дворе грузили платформу, лязгали цепи, кто-то ругался. Обычный рабочий день. Один из тысячи.

— Слушай, — сказал Морозов, глядя куда-то в сторону. — Ты там, в Крыму, отдохнул хоть немного?

Кошкин помолчал.

— Лёгкие подлечил. Это главное.

— А голова?

— Голова не лечится. Она и там работала.

Морозов затянулся, выпустил дым.

— Ну вот и славно. Значит, вернулся в форме.

Кошкин посмотрел на него. Морозов не смотрел в ответ, разглядывал окурок между пальцами.

— В какой форме вернулся, в такой и буду работать, — сказал Кошкин. — Главное, чтобы завод работал. Остальное приложится.

Литейный цех работал в две смены. Кошкин пришёл в пять утра, когда ночная смена ещё не закончилась, а дневная не началась. Самое время посмотреть, как на самом деле идут дела, без подготовки и парадного вида.

У входа его встретил запах — едкий, горячий, с металлическим привкусом. Внутри было душно, несмотря на открытые ворота. Плавильные печи гудели ровно, почти успокаивающе. У дальней стены рабочие заливали форму, двое держали ковш, третий направлял струю. Металл лился оранжевым, ярким, освещал лица снизу.

Кошкин остановился в стороне, не привлекая внимания. Смотрел. Заливка шла быстро. Слишком быстро. Ковш наклонили, металл хлынул в форму, рабочие отскочили, поставили ковш обратно. Один из них вытер лоб рукавом, сплюнул в сторону. Форму не трогали, не проверяли. Просто оставили остывать и пошли к следующей.

— Товарищ Кошкин?

Он обернулся. Начальник цеха, Власов, стоял в двух шагах. Небритый, в грязной робе, с красными глазами. Видно, смену тянул с ночи.

— Здравствуйте, Пётр Семёнович, — сказал Кошкин. — Не ждали?

— Ждали, — Власов улыбнулся криво. — Морозов вчера предупредил. Сказал, что придёте рано и без шума. Вот я и пришёл тоже.

Кошкин кивнул в сторону форм.

— Покажете, как работаете?

— Показываю уже. Вы же смотрите.

Они прошли вдоль цеха. Печи гудели, где-то капало, скрежетали цепи подъёмника. На полу валялись обломки форм, песок, куски шлака. Рабочие двигались устало, механически. Один зевнул, не прикрывая рта.

— Сколько отливок за смену делаете? — спросил Кошкин.

— По плану двенадцать. По факту десять, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Восемь.

Они остановились у остывающей формы. Кошкин присел, потрогал песок. Ещё тёплый, почти горячий.

— Сколько она остывает?

— По технологии — час. По факту — полчаса, если торопимся.

— А торопитесь часто?

Власов помолчал. Потом ответил честно:

— Каждый день.

Кошкин встал, отряхнул руки.

— Покажите печи.

Они подошли ближе. Жар ударил в лицо, Кошкин прищурился. Внутри печи плавился металл, поверхность была неровной, пузырилась. Шлак всплывал, но медленно.

— Металл снимаете когда?

— Когда готов.

— А когда он готов?

Власов поморщился.

— По температуре. Но термометр один на три печи, не всегда успеваем проверить. Иногда идём на глаз.

— На глаз, — повторил Кошкин. — И шлак тоже на глаз снимаете?

— Снимаем как положено. Но если металл сразу заливать надо, не всегда успеваем дать ему отстояться. Шлак оседает, но не весь. Вот и лезет потом в отливку.

Кошкин обошёл печь кругом. Кирпичная кладка местами осыпалась, дверца держалась на одной петле. Старое оборудование, изношенное. Сколько ему лет десять? Пятнадцать?

— Когда последний раз ремонтировали?

— Два года назад. Хотели в этом году, но отложили. Нет времени на остановку.

— Нет времени, — Кошкин усмехнулся. — А когда печь встанет сама, время появится?

Власов не ответил. Смотрел в сторону, на рабочих у форм. Они уже заливали следующую партию, так же быстро, так же небрежно.

— Послушайте, Пётр Семёнович, — сказал Кошкин тише. — Я не пришёл вас пинать. Вы работаете как можете, это видно. Но так дальше нельзя. Брак идёт сплошным потоком, и я не могу сдавать машины с раковинами в броне.

Власов повернулся к нему.

— Товарищ Кошкин, я вас понимаю. Но у меня план. Двенадцать отливок за смену, триста в месяц. Если я буду давать металлу отстаиваться по часу, я план не выполню. Если не выполню, то прилетит мне, а не вам.

— А если будете гнать брак, прилетит вам же. Только позже и сильнее.

— Позже, — Власов усмехнулся устало. — Значит, есть время что-то придумать. А сейчас мне нужно закрыть месяц. Иначе завтра же снимут.

Кошкин молчал. Он понимал Власова. Понимал и не мог согласиться. Потому что цена этой спешки — танки, которые развалятся в первом бою.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте так. Вы даёте металлу отстояться положенное время. Я беру на себя объяснения, почему план упал. Скажу, что я потребовал соблюдать технологию, и это моё решение.

Власов посмотрел на него недоверчиво.

— И вы думаете, вам поверят?

— Поверят или нет — моя проблема. Ваша проблема — делать отливки без раковин. Договорились?

Власов помолчал. Потом медленно кивнул.

— Договорились. Только я вас предупреждаю: если начнём работать по технологии, план сразу просядет на треть. Может, больше.

— Пусть просядет, — сказал Кошкин. — Лучше меньше отливок, но годных, чем много брака. Через месяц подтянетесь, найдёте ритм, и план вернётся. А сейчас главное качество.

Власов кивнул снова, на этот раз увереннее.

— Хорошо. Попробуем.

Они вернулись к выходу. На улице уже светало, серое небо над трубами. Кошкин достал сигареты, вспомнил про Фридлянда, сунул пачку обратно в карман.

— Ещё одно, — сказал он. — Печи надо ремонтировать. Не через год, а сейчас. Найдите окно в графике, хоть на неделю. Подлатаете кладку, поменяете дверцы, проверите термометры. Я дам бумагу наверх, что ремонт необходим. Пусть не снимают за простой.

— Это было бы хорошо, — Власов оттаял немного. — А то на одной петле работать страшно уже.

Кошкин пожал ему руку.

— Делайте. И скажите своим, что если будут соблюдать технологию, я их поддержу. Если будут гнать брак не поддержу никого.

Власов кивнул и пошёл обратно в цех. Кошкин постоял ещё немного, глядя на трубы, на дым, на рабочих, которые меняли смену. Потом пошёл к проходной. Впереди был долгий день.