Пробуждение 5. Урановый след

Глава 9 Пароход

1 мая 1940 года. Атлантический океан

Пароход назывался «Серпа Пинту». Португальский, нейтральный, один из немногих, что ещё ходили через Атлантику, не опасаясь немецких подводных лодок. Две трубы, белый корпус, восемьсот пассажиров. Половина бежала от войны: евреи из Германии и Австрии, поляки, чехи, французы. Люди с чемоданами и без надежды на возвращение.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был серый, неспокойный. Ветер трепал полы пальто, солёные брызги долетали до лица. Пятый день пути, ещё три-четыре до Нью-Йорка.

У левого борта стояла женщина с девочкой лет семи. Обе в тёмных пальто, одинаково худые, одинаково напряжённые. Девочка прижимала к груди тряпичную куклу. Женщина смотрела на горизонт так, словно ждала, что оттуда появится что-то страшное. Беженки из Вены, он слышал их разговор за завтраком. Муж остался, не успел получить визу. Или не захотел уезжать. Или уже не мог.

Эйтингон отвернулся. Чужое горе было фоном, декорацией. Он видел такое в Испании, в Китае, везде, где работал. Люди бегут, люди гибнут, люди теряют всё. Мир устроен жестоко, и его работа не делала мир добрее.

Он путешествовал под именем Ганса Фельдмана, швейцарского коммерсанта из Цюриха. Паспорт настоящий, биография продуманная до мелочей. Торговля медицинским оборудованием, поставки в Латинскую Америку, теперь расширение на американский рынок. Легенда простая, легко проверяемая. В Цюрихе действительно существовала фирма «Фельдман и сыновья», и он действительно числился её представителем. Бумаги в порядке, рекомендательные письма на бланках, визитные карточки с золотым тиснением.

На пароходе он держался особняком. Завтракал в каюте, обедал в ресторане за столиком у окна, ужинал рано и уходил к себе. Вежливый, но замкнутый. Швейцарец, что с него взять.

Соседи по столу, пожилая пара из Вены, пытались завязать разговор. Герр Розенталь, бывший адвокат. Фрау Розенталь, бывшая хозяйка дома на Рингштрассе. Теперь у них два чемодана и адрес родственников в Бруклине.

— Вы тоже в Нью-Йорк, герр Фельдман? По делам?

— По делам. Медицинское оборудование.

— О, как интересно! Мой племянник врач, он уже три года в Америке. Говорит, там нужны хорошие инструменты.

Эйтингон кивал, улыбался, отвечал односложно. Через два дня они перестали пытаться. Решили, наверное, что он сноб. Или что у швейцарцев так принято. Его это устраивало.

Вечером третьего дня он спустился в бар. Маленький, обшитый деревом, с медными светильниками и запахом табака. Десяток столиков, половина занята. Бармен-португалец протирал стаканы, радио бормотало что-то на английском.

Эйтингон сел у стойки, заказал виски. Не потому что хотел пить, а потому что человек, сидящий в баре без стакана, привлекает внимание.

Рядом устроился мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, золотые запонки, американский акцент. Бизнесмен, возвращается из Европы. Таких на пароходе было немного, большинство плыли в другую сторону — из Европы, не в неё.

— Чёртово время для путешествий, — сказал американец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Неделю просидел в Лиссабоне, ждал этот проклятый пароход.

Эйтингон повернул голову, изобразил вежливый интерес.

— Дела в Европе?

— Закрывал контору в Париже. Пока ещё можно. — Американец отхлебнул бурбон. — Через месяц будет поздно. Немцы ударят, это ясно любому идиоту.

— Вы думаете?

— Я не думаю, я знаю. У меня партнёр в Брюсселе, он на прошлой неделе видел немецкие колонны у границы. Танки, грузовики, артиллерия. Они не на парад собираются.

Эйтингон кивнул. Информация не новая, но полезно знать, что об этом говорят открыто.

— Бельгия, Голландия, потом Франция, — продолжал американец. — Линия Мажино? Ерунда. Обойдут через Арденны, как в четырнадцатом году. Французы ничему не научились.

— А Англия?

— Англия будет воевать. Черчилль не отступит. Но одна против Гитлера? — Американец покачал головой. — Им нужны союзники. Русские, например.

Эйтингон позволил себе лёгкую улыбку.

— Русские подписали пакт с Германией.

— Пакты рвутся. — Американец посмотрел на него внимательнее. — Вы швейцарец? Нейтралы всегда осторожны. Но нейтралитет — это иллюзия. Когда большие дерутся, маленьких затаптывают.

Эйтингон допил виски, положил на стойку монету.

— Приятного вечера.

Он вернулся в каюту. Разговор был пустой, но американец сказал одну важную вещь: партнёр в Брюсселе видел колонны у границы. Значит, удар близко. Неделя, две, не больше.

Сенжье. Жена и дети в Брюсселе.

Это меняло расклад. Если немцы ударят, пока он ведёт переговоры, у Сенжье появится новый мотив. Страх за семью. Желание закончить дела в Америке и вернуться. Или невозможность вернуться.

Эйтингон сел за стол, достал блокнот. Записал несколько строк, потом вырвал страницу и сжёг в пепельнице. Привычка. Ничего на бумаге, ничего, что можно прочесть.

Ночами он перечитывал папку. Выучил наизусть биографию Сенжье, вызубрил адреса, имена, даты. Склад на Статен-Айленде, портовый район, улица Ричмонд-террас. Офис компании на Уолл-стрит, одиннадцатый этаж. Квартира на Парк-авеню, дорогой район, старые деньги.

Сенжье жил один. Семья в Брюсселе. Если немцы ударят на запад — а они ударят — близкие окажутся в ловушке. Это важно. Человек, который боится за семью, будет осторожен. Не захочет рисковать, не захочет привлекать внимание. Сделка должна быть чистой и выгодной для обоих.

Инженер, горняк, практик. Не любит пустых разговоров, ценит конкретику. Значит, нужно говорить прямо: вот что мне нужно, вот сколько готов заплатить, вот условия. Никаких намёков, никаких обходных манёвров. Бизнес есть бизнес.

Радий. Легенда держится на радии. Швейцарская медицинская компания расширяет производство радиевых препаратов, нужно сырьё. Урановая руда из Конго, самая богатая в мире. Почему не купить у канадцев или чехов? Потому что бельгийская дешевле и качественнее. Содержание урана в конголезской руде в десятки раз выше. Это факт, Сенжье знает.

Цена. Берия сказал: полные полномочия. Можно торговаться, но можно и переплатить, если потребуется. Главное — результат. Амторг переведёт по первому сигналу.

Доставка сложнее. Тысяча тонн руды — десятки вагонов, несколько кораблей. Через Панамский канал в Тихий океан, потом во Владивосток. Долго, дорого, но безопасно. Атлантикой нельзя, немецкие подлодки топят всё подряд.

Эйтингон смотрел на океан и думал о том, чего не знал. Почему уран так важен? Берия сказал: «очень важен в ближайшие годы». Что это значит? Радий, медицина, светящиеся краски? Ерунда, ради этого не посылают разведчика через океан. Значит, есть другое. То, о чём ему не сказали.

Он не обижался. Привык работать с неполной информацией. Знать нужно ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания. Остальное лишнее, опасное. Если попадёшь в руки врага, не сможешь выдать то, чего не знаешь.

Но любопытство осталось. Профессиональное, холодное. Уран. Что в нём такого?

Он вспомнил обрывки разговоров, статьи в газетах. Немецкие физики, деление атома. Эксперименты, лаборатории, научные открытия. Энергия, скрытая внутри материи. Он не был учёным, не понимал деталей. Но понимал одно: если Сталин интересуется ураном, значит, уран — оружие. Или станет оружием.

Война. Всё сводилось к войне. Германия захватила Польшу, Данию, Норвегию. Скоро ударит по Франции. Потом придёт очередь других.

Эйтингон не питал иллюзий. Пакт с Германией — бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются. Значит, война будет. Вопрос только когда.

Он вспомнил Таллин. Три недели назад, другая жизнь. Серый город, серое море, человек в пальто на причале. Лехт. Несостоявшийся убийца, сбежавший к британцам. Дело закрыто, концы обрублены, но осадок остался. Где-то в Лондоне сидит человек, который знает о советской разведке больше, чем следовало бы.

Впрочем, это не его забота. Его забота — урановая руда на складе в Статен-Айленде. Тысяча тонн. Что из неё сделают — он не знал. Но чувствовал: что-то важное. Двадцать лет в разведке учат доверять таким ощущениям.

На шестой день налетел шторм. Пароход швыряло, как щепку. Волны перекатывались через нос, брызги залетали на верхние палубы. Пассажиры сидели по каютам, зелёные от качки. В коридорах пахло рвотой.

Эйтингон переносил качку легко. Желудок крепкий, вестибулярный аппарат в порядке. Он лежал на койке, слушал скрип переборок, гул машин, удары воды о борт. Знакомые звуки, он провёл на кораблях немало времени. Китай, Испания, Турция. Всегда в пути, всегда между точками.

Сон не шёл. Мысли возвращались к Испании. Тридцать шестой, тридцать седьмой, тридцать восьмой. Три года в огне. Мадрид под бомбами, Барселона в осаде, дороги, забитые беженцами. Он делал там разные вещи. Некоторые из них снились ему до сих пор.

Война меняет людей. Делает их жёстче, холоднее. Или ломает. Он не сломался, но и прежним не остался. Выучился делать то, что нужно, не задавая вопросов. Выучился не думать о последствиях.

Шторм стих к утру седьмого дня. Солнце пробилось сквозь тучи, океан успокоился. Пассажиры выползли на палубу, бледные, измученные. Женщина с девочкой снова стояла у борта. Кукла по-прежнему прижата к груди.

Эйтингон прошёл мимо, не останавливаясь. До Нью-Йорка оставалось два дня.

Он спустился в каюту, достал папку. Ещё раз перечитал справку.

Эдгар Сенжье, родился в 1879-м в Кортрейке, фламандская Бельгия. Левенский университет, горный инженер. В Union Minière с 1911 года, директор с тридцатых. Построил империю на меди и радии. Шахта Шинколобве в Катанге — самое богатое урановое месторождение в мире.

Умный человек. Ещё в тридцать девятом понял, что война неизбежна. Вывез руду из Конго в Америку, подальше от немцев. Сам перебрался следом.

К нему приходили французы. Жолио-Кюри, физик, нобелевский лауреат. Предлагал сотрудничество, говорил о военном потенциале урана. Сенжье слушал, но не соглашался. Париж воевал, денег не было, гарантий тоже.