Пробуждение 5. Урановый след

Глава 25 Утро

Королёв проснулся, несколько секунд он лежал, не открывая глаз, пытаясь понять, где находится. Кровать была незнакомая, слишком мягкая. Пахло сосновой смолой и чем-то ещё, чистым, свежим, как бывает за городом ранним летом. Он открыл глаза. Потолок белый, высокий. Занавески на окне светлые, сквозь них пробивается солнце. Комната небольшая, но обставленная хорошо: письменный стол у окна, шкаф, кресло, на стене картина с берёзами. Гостевая комната на даче Сталина.

Часы на тумбочке показывали шесть двадцать. Он спал меньше четырёх часов, но усталости не чувствовал. Внутри что-то гудело, как турбина на холостом ходу.

Королёв сел на кровати, потёр лицо ладонями. Вчерашний разговор всплывал обрывками. Ракета от Курска до Берлина. Полторы тысячи километров. Три километра в секунду. Связка двигателей. Немцы в Пенемюнде, двадцать пять тонн тяги.

И ещё: «Вы будете главным».

Он поднялся с кровати, подошёл к окну, отодвинул занавеску. За стеклом стояли сосны, между ними виднелась дорожка, белый гравий, дальше забор и будка охраны. Небо было ясное, голубое, без единого облака.

Пятнадцать лет он этого ждал. С двадцать пятого года, когда прочёл Циолковского и понял, что это не фантазия, а будущее. С тридцать первого, когда собрал первую группу энтузиастов в подвале на Садово-Спасской. С тридцать третьего, когда полетела первая советская жидкостная ракета, девять секунд полёта, четыреста метров высоты, но она полетела.

Потом были годы работы в НИИ, споры, интриги, нехватка денег и людей. Начальство, которое не понимало или не хотело понимать. Доклады, которые складывали в ящик. Проекты, которые резали на полуслове.

А теперь Сталин смотрит ему в глаза и говорит: вы будете главным.

Королёв отошёл от окна, начал одеваться. Пиджак висел на спинке стула, брюки кто-то выгладил за ночь. На столе стоял графин с водой и стакан.

В дверь постучали.

— Да.

Вошла женщина лет пятидесяти, седая, в белом переднике. Та самая, что вчера провожала его в комнату.

— Доброе утро. Завтрак накрыт в столовой, если желаете. Машина будет в семь.

— Спасибо.

Она кивнула и вышла.

Королёв спустился по лестнице, нашёл столовую. Длинный стол, белая скатерть, но накрыто только на одного. Каша, яйца, хлеб, масло, чай в фарфоровом чайнике. Он сел, взял ложку.

Есть не хотелось, но он заставил себя. День будет долгим, силы понадобятся.

За окном просыпалась дача. Прошёл охранник, где-то хлопнула дверь, завёлся мотор. Обычное утро, обычные звуки. Только для него всё изменилось.

Он доел кашу, допил чай. Посмотрел на часы: без четверти семь.

В столовую заглянул Поскрёбышев, всё такой же подтянутый, будто и не ложился.

— Машина готова, Сергей Павлович. Товарищ Сталин просил передать: через неделю ждёт план. Люди, сроки, ресурсы. Письменно.

— Передайте, что будет.

— И ещё. — Поскрёбышев чуть понизил голос. — Приказ о вашем назначении и переводе сотрудников подпишут сегодня. К вечеру будет у наркома.

Королёв наклонил голову. Значит, не сон. Значит, всё по-настоящему.

Он вышел на крыльцо. Чёрный ЗИС стоял у ступеней, шофёр уже за рулём. Утренний воздух пах хвоей и росой. Солнце поднималось над соснами, обещая жаркий день.

Королёв сел в машину, захлопнул дверцу. Мотор заурчал, ЗИС тронулся по гравийной дорожке к воротам.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Машина выехала на шоссе, набрала скорость. Шины шуршали по асфальту, мотор гудел ровно и мощно. Хороший мотор, американский, наверное. Или немецкий. Впрочем, какая разница.

Королёв открыл глаза, посмотрел в окно. Мимо проплывали подмосковные деревни, берёзовые рощи, поля. Бабы шли с вёдрами к колодцу, мужик вёл лошадь по обочине, дети бежали за машиной, махали руками.

Обычная жизнь. Люди просыпаются, идут на работу, пасут коров, растят хлеб. Никто из них не знает, что где-то в Германии строят ракеты с двигателями на двадцать пять тонн тяги. Никто не думает о полётах за пределы атмосферы. Для них небо это небо, звёзды это звёзды, а ракеты это фейерверки на праздник.

А он думает об этом каждый день. Каждую ночь. Даже когда спит.

Глушко.

Без него не обойтись, это правда. Валентин Петрович лучший двигателист в стране, может быть, в мире. Его камеры сгорания работают там, где другие плавятся. Его турбонасосы качают тонны топлива в секунду. Его форсунки распыляют горючее так, что оно сгорает полностью, до последней капли.

Но работать с ним невозможно.

Королёв помнил их последний разговор. Тридцать восьмой год, осень. Спорили о конструкции ракетоплана, о том, как крепить двигатель к фюзеляжу. Глушко настаивал на своём варианте, Королёв на своём. Слово за слово, и вот уже оба кричат, машут руками, а потом Глушко бросает чертежи на стол и уходит, хлопнув дверью.

С тех пор почти не разговаривали. Здоровались при встречах, и только.

«Если не договоритесь между собой, придёте ко мне. Один раз. Второго не будет».

Сталин сказал это спокойно, без нажима. Но Королёв понял: это не угроза. Это констатация. Второго раза действительно не будет, ни для него, ни для Глушко. Справятся или нет, третьего варианта нет.

Значит, надо справиться.

Он достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, который всегда носил с собой. Начал писать.

Первое: встретиться с Глушко. Не звонить, не писать, а приехать лично. Посмотреть в глаза. Сказать: дело важнее обид. Ты отвечаешь за двигатель, я за всё остальное. Спорим по существу, не переходим на личности. Если не согласен, скажи сейчас.

Второе: Пилюгин. Система управления это половина успеха. Гироскопы, акселерометры, автоматика. Без точного наведения ракета это просто дорогой фейерверк. Пилюгин толковый, но у него своё начальство, свои планы. Надо вытащить его из авиационной тематики, переключить полностью.

Третье: Бармин. Наземное оборудование, пусковые столы, заправка. Об этом мало кто думает, а ведь ракету надо где-то собирать, как-то транспортировать, откуда-то запускать. Целая инфраструктура, которой ещё нет.

Четвёртое: полигон. Где испытывать? Подмосковье не годится, слишком близко к Москве, слишком много глаз. Нужно что-то далёкое, пустынное, с хорошей погодой. Казахстан? Средняя Азия? Надо смотреть карты, считать логистику.

Пятое: люди. Не только главные конструкторы, но и инженеры, техники, рабочие. Сотни человек, может тысячи. Где их взять? Кого снять с других проектов, кого выучить с нуля?

Шестое: деньги. Сколько это будет стоить? Миллионы, десятки миллионов. Сталин сказал «всё, что попросите», но просить надо разумно. Завысишь, не поверят. Занизишь, потом не хватит.

Машина въехала в Москву. Улицы стали ýже, людей больше. Трамваи, автобусы, велосипеды. Женщина с авоськой перебегала дорогу, шофёр притормозил, выругался сквозь зубы.

Королёв убрал блокнот в карман. Список был длинный, и это только начало.

— Куда едем, товарищ Королёв? — спросил шофёр, не оборачиваясь. — Домой или на работу?

Королёв глянул на часы. Восемь утра. Жена ещё спит, дочка тоже. Можно заехать, переодеться, позавтракать по-человечески.

— На Садово-Спасскую, — сказал он. — В институт.

Дом подождёт.

НИИ-3 располагался в старом здании с колоннами, бывший особняк какого-то купца. Королёв поднялся по ступеням, поздоровался с вахтёром, прошёл по коридору к своему кабинету. Замок щёлкнул, дверь открылась.

Кабинет был маленький, заваленный бумагами. Чертежи на столе, чертежи на стульях, чертежи на подоконнике. Макет ракеты в углу, весь в пыли. Портрет Циолковского на стене, единственное, что висело ровно.

Королёв сел за стол, придвинул телефон. Снял трубку, назвал номер.

— Алло? Пилюгин? Это Королёв. Да, рано, знаю. Нужно встретиться. Сегодня. Нет, не по телефону. Приезжай ко мне в институт, к двенадцати. Важно.

Положил трубку, набрал следующий номер.

— Бармин? Королёв. Слушай, тут такое дело… Нет, всё хорошо. Даже лучше. Приезжай сегодня, к часу. Обсудим.

Ещё один номер.

— Рязанский? Да, я. Есть разговор. Нет, не срочно, но важно. Сможешь к двум? Хорошо.

Он отвалился на спинку стула, уставился в потолок. Три звонка сделано, осталось ещё сто. Кузнецов, Мишин, Черток, десятки других. Каждому надо объяснить, каждого убедить, каждого вытащить из его норы.

Но главный звонок ещё впереди.

Королёв взял трубку, помедлил. Номер Глушко он помнил наизусть, хотя не набирал его два года.

— Алло. Валентин Петрович? Это Сергей.

Пауза на том конце.

— Королёв?

— Он самый. Нужно встретиться.

— Зачем?

— Есть дело. Большое.

Снова пауза, дольше первой. Королёв слышал, как Глушко дышит в трубку.

— Когда?

— Сегодня. Вечером. Приезжай ко мне, часов в шесть. Или я к тебе, как удобнее.

— Я приеду.

— Хорошо.

Королёв положил трубку. Руки чуть дрожали, как после тяжёлой работы. Глушко согласился встретиться. Это ещё не победа, но уже не поражение.

В дверь постучали. Заглянул молодой инженер, Мишин, один из самых толковых.

— Сергей Павлович, вы уже здесь? Я думал, вы в командировке.

— Вернулся. Заходи, Василий. Разговор есть.

Мишин вошёл, устроился на стуле, сдвинув в сторону стопку чертежей. Смотрел выжидательно.

— Скажи мне, — начал Королёв, — если бы тебе предложили бросить всё, чем ты занимаешься сейчас, и заняться чем-то совершенно новым, ты бы согласился?

Мишин нахмурился.

— Смотря чем.

— Ракетой. Большой. Не снарядом для пехоты, а настоящей ракетой. Сотни километров дальности. Может, тысячи.

Мишин молчал несколько секунд. Потом улыбнулся, медленно и широко.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Тогда да. Без вопросов.

День пролетел быстро. Пилюгин приехал к двенадцати, выслушал, задал десяток вопросов, сказал «считать надо» и уехал считать. Бармин пришёл к часу, долго качал головой, бормотал «это же целый завод, целый город», но в конце пожал руку и сказал «я в деле». Рязанский явился к двум, молча выслушал, молча кивнул, молча ушёл. С ним всегда так, слов не любит, но если кивнул, значит, согласен.

К шести Королёв охрип от разговоров. Секретарша принесла чай, он выпил залпом, обжёгся. На улице темнело, июньский вечер наползал на Москву, но до настоящей темноты было ещё далеко.

Шаги в коридоре. Стук в дверь.

— Войдите.

Глушко вошёл и остановился у порога. Невысокий, сухощавый, с острым лицом и глазами, которые всегда смотрели чуть исподлобья. Одет аккуратно, пиджак застёгнут на все пуговицы.

— Здравствуй, Сергей.

— Здравствуй, Валентин. Проходи, садись.

Глушко опустился на стул напротив стола. Положил руки на колени, сцепил пальцы. Ждал.

Королёв не сразу заговорил. Столько раз представлял этот разговор, а теперь все слова куда-то делись.

— Меня вчера вызывали, — начал он. — На дачу. К Сталину.

Глушко не шевельнулся, только глаза чуть сузились.

— И?

— Он хочет ракету. Большую. Полторы тысячи километров дальности, тонна боевой части.

Глушко не отвечал. Потом медленно выдохнул.

— Полторы тысячи.

— Да.

— Это невозможно.

— Это сложно. Но возможно. Ты сам знаешь.

Глушко покачал головой, но не в знак отрицания, а словно прикидывая что-то в уме.

— Двигатель на сколько?

— На десятки тонн. Или связка из нескольких.

— Связка, — повторил Глушко. — Синхронизация, общий турбонасос, распределение топлива… Это не просто сложно. Это на грани.

— Ты можешь.

Глушко посмотрел на него в упор.

— Могу. Вопрос, хочу ли.

Королёв выдержал его взгляд.

— Ты хочешь. Ты всю жизнь этого хотел. Мы оба хотели.

Тишина. На улице прогудел автомобиль, где-то хлопнула дверь.

— Кто главный? — спросил Глушко.

— Я.

Глушко усмехнулся, криво и невесело.

— Так я и думал.

— Ты отвечаешь за двигатель. Полностью. Конструкция, испытания, производство. Я не лезу.

— А если полезешь?

— Не полезу.

— Сергей, мы знакомы двадцать лет. Ты всегда лезешь.

Королёв хотел возразить, но остановился. Глушко был прав. Он всегда лез, во всё, до последнего винтика. Такой характер, ничего не поделаешь.

— Постараюсь не лезть, — сказал он. — Если полезу, скажи. Напомни этот разговор.

— И ты отступишь?

— Отступлю.

Глушко смотрел на него долго, изучающе. Будто пытался понять, насколько можно верить.

— Сталин знает, что мы не ладим?

— Знает. Я сам сказал.

— И что он?

— Сказал: если не договоритесь, придёте ко мне. Один раз. Второго не будет.

Глушко хмыкнул.

— Понятно.

— Валентин. — Королёв подался вперёд. — Мне плевать на старые обиды. Мне плевать, кто что сказал в тридцать восьмом. Это было, прошло, не вернёшь. Сейчас есть дело. Большое дело, такое, о каком мы мечтали, когда были мальчишками. Или мы делаем его вместе, или не делаем вообще.

Глушко не ответил. Потом встал, подошёл к окну, глядя на вечернюю Москву. Спина прямая, плечи напряжены.

— Ты помнишь тридцать четвёртый год? — спросил он, не оборачиваясь.

— Помню.

— Мы сидели на крыше института и смотрели на звёзды. Ты говорил, что однажды туда полетит человек. Я смеялся, называл тебя фантазёром.

— А потом сам увлёкся.

— Потом сам увлёкся. — Глушко обернулся. — Двигатель будет. Дай мне людей, деньги и время, и будет двигатель. Двадцать пять тонн тяги, как у немцев. Или тридцать. Или сорок, если понадобится.

Королёв встал, подошёл к нему. Протянул руку.

— Договорились?

Глушко перевёл взгляд на руку, потом на Королёва. Улыбнулся, коротко и сухо, но уже без горечи.

— Договорились.

Они пожали руки. Крепко, коротко, без лишних слов.

— Чай будешь? — спросил Королёв.

— Буду. И расскажи подробнее. Что там Сталин говорил про немцев и Пенемюнде.

Королёв позвонил секретарше, попросил чаю и бутерброды. Взял чистый лист, карандаш, начал набрасывать схему.

Они проговорили до полуночи. Спорили о топливе, о форсунках, о системе охлаждения камеры сгорания. Глушко чертил схемы на обороте старых документов, Королёв вставлял замечания, иногда они повышали голос, но уже не так, как раньше. По делу, не по злобе.

Давно стемнело. Москва спала, только редкие автомобили проезжали по Садовому кольцу, и их фары скользили по потолку кабинета.

Два силуэта склонились над столом, заваленным чертежами. Два человека, которые двадцать лет шли к этому моменту разными дорогами. Теперь дорога одна.

Где-то далеко, за тысячи километров, на полуострове в Балтийском море, другие инженеры работали над тем же. Они были впереди, у них было больше денег и людей, их поддерживала военная машина рейха.

Но они не знали, что в маленьком кабинете на Садово-Спасской двое русских только что пожали друг другу руки.