Пробуждение 5. Урановый след

Глава 23 Тени

(Я с элих людей балдю как бы сказали в аншлаге: Знакомые фразы — нейросеть, стиль не нравится — нейросеть, автор сказал что-то не то — нейросеть… Я конечно понимаю что подобные комментаторы платный фрагмент не прочтут, но редактура готового текста на всякие там запятые не противоречит правилам. А свой оригинальный текст даже мне страшно читать 😁. Да и лазить два часа выискивая очередную опечатку по главе… После этого и желания писать дальше не возникает. Да знаю что для подобного есть блог, но автор самодур)

Пока корабль с советским агентом пересекал Тихий океан, в другой части света, за тысячи миль от солёных волн и пустого горизонта, происходил разговор.

Комната была полутёмной. Шторы задёрнуты, лампа горела в углу, бросая жёлтый круг на край стола. Остальное тонуло в сумраке.

Сколько человек сидело за столом, сказать было трудно. Пять, шесть, может больше. Силуэты, очертания плеч, иногда блеск очков или белое пятно манжеты. Лиц не видно.

Пахло сигарами. Дым висел под потолком, слоистый, голубоватый в свете лампы. На столе стояли чашки, остывший кофе, пепельницы. Кто-то постукивал пальцами по дереву, ритмично, нервно.

— Франция была ошибкой.

Голос шёл из дальнего угла. Низкий, с лёгким акцентом, который трудно было определить.

— Чьей?

— Нашей. Мы слишком долго верили в Париж.

Пауза. Кто-то чиркнул спичкой, огонёк высветил пальцы с массивным перстнем. Погас.

— Париж давал хорошую доходность.

— Давал. Теперь там немцы. И наши активы под вопросом.

Постукивание по столу прекратилось.

— Не драматизируй. Немцы не дураки. Им нужны банки, заводы, торговые сети. Они не станут рубить дерево, которое приносит плоды.

— Если дерево принадлежит правильным людям.

Несколько секунд никто не говорил.

— Оставим Францию. Что с Англией?

Новый голос, резче и суше, принадлежал человеку, который привык, чтобы его слушали.

— Черчилль будет драться, это понятно. Вопрос в другом: сколько он продержится и что это значит для наших позиций.

— Флот у них по-прежнему сильный, авиация неплохая, и Ла-Манш никуда не делся за последние пятьсот лет. Я бы не торопился хоронить Лондон.

— Ла-Манш не остановит бомбы.

Скрипнул стул. Один из силуэтов поднялся, подошёл к окну и отогнул край шторы. Полоска света прорезала комнату, скользнула по лицам, не задержавшись ни на одном, и погасла.

— У меня в Лондоне шестнадцать процентов в судоходной компании, два завода в Бирмингеме, недвижимость в Сити. И я хочу понять, выводить активы сейчас или ждать, пока ситуация прояснится.

— Выводить, положим, некуда. Швейцария переполнена, американцы берут только своих, а Португалия со Швецией — масштаб не тот. Можно, конечно, переписать на нейтральные структуры, но для этого нужно время, которого может не оказаться, если немцы высадятся завтра.

Человек у окна вернулся к столу.

— Они не высадятся. Десант через Ла-Манш — это не прогулка по Елисейским полям, для такой операции нужны сотни барж, катеров, постоянное прикрытие с воздуха. У немцев нет флота, способного это обеспечить.

— Построят.

— За лето? Не успеют. Значит, высадка возможна осенью, а осенью в проливе шторма, которые перевернут любую баржу. Значит, реально — весна сорок первого, если Гитлер вообще решится.

— Допустим. А бомбардировки? Геринг обещает поставить Англию на колени за несколько недель.

— Бомбардировками войны не выигрывают, это давно известно. Франко бомбил республиканцев три года, японцы утюжат Китай с тридцать седьмого, и что? А Геринг — павлин в маршальском мундире. Его мнение стоит ровно столько, сколько весят его ордена.

Кто-то негромко рассмеялся, и смех этот был неприятный, сухой, похожий на шелест купюр.

— Господа, мне кажется, мы упускаем главное. Вопрос ведь не в том, кто будет сидеть в Вестминстере, Черчилль или какой-нибудь немецкий гауляйтер. Вопрос в том, что будет с институтами.

— Поясните.

— Охотно. Допустим, немцы высаживаются, Черчилль бежит в Канаду, над Букингемским дворцом вывешивают флаг со свастикой. Что меняется? Банки как стояли на Треднидл-стрит, так и будут стоять. Заводы в Бирмингеме продолжат дымить, потому что немцам нужна сталь и моторы не меньше, чем англичанам. Шахтёры в Уэльсе полезут под землю, потому что кому-то надо добывать уголь. Лавочники откроют лавки, потому что людям по-прежнему требуется есть, а фермерам по-прежнему требуется сбывать урожай. Несколько тысяч человек расстреляют или повесят, несколько сотен тысяч отправят в лагеря, но остальные сорок миллионов будут жить примерно так же, как жили, только платить налоги станут в другую казну.

Кто-то прикурил новую сигару, и вспышка спички на мгновение выхватила из темноты узкое лицо с запавшими щеками.

— Вы предлагаете не беспокоиться?

— Я предлагаю беспокоиться о правильных вещах. Смена хозяина острова ничего принципиально не изменит, если новый хозяин понимает, как устроена экономика. Гитлер, при всём его безумии, понимает. Он не трогает Круппа, не трогает «И. Г. Фарбен», не трогает банкирские дома, которые согласились сотрудничать. Собственность священна, даже если над ней развевается другой флаг.

— Не все согласились сотрудничать.

— Не все. Но мы с вами люди разумные и знаем, когда упираться, а когда уступить.

За стеной мерно тикали часы. Кто-то стряхнул пепел в пепельницу, фарфор звякнул о фарфор.

— Есть одно «но», — произнёс голос из дальнего угла, тот самый, с неопределимым акцентом. — Одна опасность, которая страшнее любого гауляйтера и любых бомбардировок.

— Коммунизм.

Слово прозвучало глухо, словно его не хотели произносить вслух.

— Именно. Пока Англия воюет с Германией, пока люди гибнут и терпят лишения, пока заводы работают на армию, а лавки пустеют, растёт недовольство. А вместе с недовольством поднимают голову те, кто умеет им пользоваться. Профсоюзы, лейбористы, коммунисты. Им не нужна победа Черчилля, им не нужна победа Гитлера. Им нужен хаос, из которого они выйдут хозяевами положения.

— Вы преувеличиваете. Английские рабочие не русские крестьяне, они не побегут за красными знамёнами.

— Не побегут, пока им есть что терять. А если война затянется на годы? Если бомбёжки сравняют с землёй города, если хлеб начнут выдавать по карточкам, если матери станут хоронить сыновей тысячами? Вы удивитесь, как быстро приличные люди начинают слушать тех, кого вчера считали безумцами и смутьянами.

Человек с сигарой наклонился вперёд, и тлеющий кончик описал в темноте короткую дугу.

— Россия в семнадцатом тоже казалась незыблемой. Империя, царь, церковь, армия, охранка. Всё рухнуло за несколько месяцев, и те, кто не успел уехать, потеряли не шестнадцать процентов в судоходной компании, а всё, включая жизнь.

Тишина сделалась вязкой, почти осязаемой. Где-то внизу, за толстыми стенами, прогудел автомобильный клаксон, но здесь, в полутьме, звук показался далёким, как из другого мира.

— Тогда позвольте спросить, — заговорил тот, что сидел у окна, и голос его звучал задумчиво, будто он рассуждал вслух. — Если главная угроза — большевизм, если именно его мы должны бояться больше бомбёжек, оккупации и смены флагов, то не следует ли нам иначе взглянуть на герра Гитлера?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду простую вещь. Сейчас между нами и Сталиным стоит Германия. Вермахт, который за месяц разгромил французскую армию. Люфтваффе, перед которым дрожит пол-Европы. Танковые дивизии, против которых у Красной Армии нет ничего, кроме численности и упрямства. Пока Гитлер силён, Сталин сидит за своими границами и не рыпается. Пакт пактом, но оба прекрасно понимают, что рано или поздно им придётся схлестнуться.

— Вы предлагаете поддержать нацистов?

— Я предлагаю не мешать им делать грязную работу. Пусть истощают друг друга, пусть перемалывают армии и ресурсы. Чем дольше продлится их противостояние, тем слабее выйдут оба, и тем проще будет навести порядок, когда дым рассеется.

Тот, с запавшими щеками, откинулся в кресле.

— Красивая теория. Но что, если один из них победит? Что, если Гитлер раздавит Россию и станет хозяином континента от Атлантики до Урала?

— Тогда мы будем иметь дело с Гитлером, а не со Сталиным. Согласитесь, это предпочтительнее. Гитлер, при всей его риторике о национальном социализме, не отменяет частную собственность. Он приручает капитал, заставляет работать на государство, но не уничтожает. Круппы и Тиссены живут припеваючи, их заводы приносят прибыль, их дети наследуют состояния. А что делает Сталин? Расстреливает бывших владельцев, национализирует предприятия, превращает целые классы в лагерную пыль.

— Это если Гитлер победит Россию.

— Именно. А для этого ему нужны ресурсы, которых у него нет. Нефть, каучук, редкие металлы. Всё это он может получить только одним способом — продолжая торговать с теми, у кого эти ресурсы есть. С нами, господа. Мы ему нужны не меньше, чем танки и самолёты. Может быть, даже больше.

— А если победит Сталин?

Вопрос повис в сигарном дыму, и никто не спешил отвечать. Где-то в глубине дома часы пробили один раз, глухо и коротко.

— Если победит Сталин, — медленно произнёс человек с акцентом, — то через десять лет красные флаги будут развеваться над Парижем, Римом и, возможно, Лондоном. И тогда разговоры о процентах в судоходных компаниях станут неуместны, потому что судоходных компаний не будет. Будет Госплан, будут комиссары, будут очереди за хлебом и расстрелы за анекдоты.

— Значит, Сталин не должен победить.

— Значит, Гитлер должен продержаться достаточно долго, чтобы обескровить Россию. А потом… потом посмотрим.

Кто-то кашлянул, негромко, но в тишине комнаты это прозвучало почти резко. Заговорил новый голос, до сих пор молчавший, и в нём слышалось что-то другое — не рассуждение, а готовность действовать.

— Ждать, пока Гитлер сам повернёт на восток, можно долго. Сейчас он увлечён Англией, мечтает о высадке, о параде в Лондоне. Пока Черчилль сопротивляется, фюрер будет пытаться его сломить, и это может затянуться на год, на два, на сколько угодно. А тем временем Сталин укрепляется, строит заводы, клепает танки. Каждый месяц промедления работает на Москву.

— Что вы предлагаете? Написать Гитлеру письмо с советом?

Смешок вышел невесёлым.

— Писать фюреру бесполезно, он читает только собственные речи. Но есть люди, которые умеют направлять его мысли в нужное русло, подбрасывать идеи так, чтобы он считал их своими. Люди, имеющие доступ к информации и понимающие, как ею распорядиться.

Сигара в чьих-то пальцах разгорелась ярче, осветив на мгновение сжатые губы.

— Вы говорите о Канарисе?

— Я говорю о человеке, который возглавляет немецкую военную разведку и при этом достаточно умён, чтобы видеть дальше завтрашнего дня. Адмирал не фанатик, не идеолог, он прагматик до мозга костей. И он прекрасно понимает, что затяжная война на два фронта уничтожит Германию так же верно, как уничтожила её в восемнадцатом году.

— Канарис работает на Гитлера.

— Канарис работает на Германию, а это не одно и то же. И ещё он работает на тех, кто платит, а мы, насколько я помню, платили ему не раз. Несколько слов в нужное ухо, несколько донесений, слегка подправленных, чтобы подчеркнуть слабость Красной Армии и лёгкость восточного похода. Несколько намёков на то, что Англия подождёт, а вот Сталин ждать не станет, что он сам готовит удар и нужно опередить. Фюрер параноик, он верит в заговоры и превентивные войны. Подтолкнуть его в нужном направлении не так уж трудно.

— И Канарис согласится?

— Канарис согласится, если будет понимать, что это в его интересах. А его интересы просты: остаться на плаву, сохранить влияние, пережить войну, чем бы она ни закончилась. Мы можем ему это гарантировать, или, по крайней мере, он будет думать, что можем.