Пробуждение 5. Урановый след

Глава 43 Проверка

5 декабря 1940 года. Подмосковье.

За ночь Москву припорошило, присыпало сверху, будто кто-то наспех прикрыл город белой тряпкой. Во дворе Кремля снег уже успели подбить сапогами и колёсами. У подъезда ждала машина с заведённым мотором. Из выхлопной трубы тянуло сизым, водитель сидел, втянув голову в воротник.

Поскрёбышев стоял у стола с папкой и термосом.

— Ночные сводки. По немцам всё то же. Эшелоны, горючее, техника. И ещё из Генштаба напомнили: сегодня под Наро-Фоминском окружная проверка связи. Не обычные учения, — он на секунду поднял глаза, — именно проверка. Полк разворачивают в поле, потом по вводной теряют проводную связь с батальоном и переходят на радио. Смотрят, как быстро восстановят управление и дадут корректировку артиллерии.

Сталин взял лист, быстро просмотрел. Потом следующий, по выпуску радиоламп.

— Кто там будет? — спросил он, не поднимая головы.

— Шапошников. Пересыпкин*. От округа командир дивизии, полковой штаб и связисты.

(*С 10 мая 1939 года по 22 июля 1944 года нарком связи СССР.)

— А кто обычно проверяет, как они на радио переходят? По бумаге?

Поскрёбышев аккуратно закрыл папку, чтобы не шелестеть.

— Чаще по итоговому донесению.

Сталин отложил лист.

— Машину.

Поскрёбышев кивнул, но не ушёл сразу.

— Предупредить?

— Шапошникова предупреди, остальных не надо.

До полигона ехали молча. За городом стало светлее, хотя небо висело низкое, серое. Лес по сторонам стоял голый, заиндевелый. Иногда попадались деревни, крыши в снегу, редкий дым из труб, баба с вёдрами, школьник в огромной шапке, который шёл по обочине и отступил в сугроб, когда мимо прошла машина.

На въезде в лагерь дежурный сначала вытянулся, потом как-то весь сразу понял, кто именно приехал, и вытянулся ещё сильнее. От этого стал похож не на военного, а на плохо поставленный столб.

Шапошников ждал у штабной землянки. Рядом стоял Пересыпкин, уже без очков — стёкла опять запотели и он держал их в руке. Из-под навеса тянуло жаром печки и мокрой шерстью. Вид у обоих был такой, будто они здесь давно и с утра уже успели друг с другом не согласиться.

— Товарищ Сталин, — коротко сказал Шапошников, когда тот подошёл. — Проверка началась сорок минут назад. По плану полк должен был после потери проводной связи перейти на радио, восстановить управление вторым батальоном и дать артиллерии уточнённые координаты. Пока идут с задержкой.

— Из-за чего?

Шапошников чуть отвёл плечо, пропуская его к входу.

— Сейчас увидите.

В землянке было тесно и жарко. На столе лежала карта, вдоль стен тянулись телефонные провода, под ногами натаяло. Пахло печкой, табаком, мокрыми валенками и чем-то кислым от гимнастёрок. Командир полка, полковник с красным тяжёлым лицом, стоял над картой, упираясь кулаками в край стола. У радиста в углу шея уже блестела от пота, сидел он неподвижно — только пальцы на ручке настройки дёргались коротко, зло.

Начальник штаба, молодой подполковник с аккуратными усиками, говорил слишком быстро и потому сам себе мешал:

— Провод на второй батальон по вводной выведен из строя в десять сорок три. Перешли на резервную схему, но по радио связь нестойкая. Батальон периодически отвечает, но срывается. Артиллерия ждёт уточнения.

Полковник не обернулся, только процедил, глядя в карту:

— Не «периодически». Или есть связь, или её нет.

Радист в углу, не снимая наушников, буркнул:

— Есть кусками.

Полковник резко повернул голову.

— Что?

Тот поднял взгляд. Молодой, обветренный, в ватнике, неказистый. Из тех, кого в коридоре не заметишь.

— Кусками, товарищ полковник. Пробивается, потом шум.

— Почему шум?

— Лампа проседает. Или у них батарея. Или обе радости сразу.

Шапошников прошёл внутрь, встал у стенки, руки за спиной. Пересыпкин остался ближе к входу. Он уже слушал не командира полка, а радиста.

— Повторить вызов, — сказал полковник.

— Так я и не романс тут кручу, — буркнул тот себе под нос и тут же, видно, сам понял, что сказал лишнее.

Но Сталин уже услышал. Но не вмешался. Только чуть повернул голову в его сторону.

Радист подался к ящику, прижал наушник плотнее.

— «Волга», я «Сосна». Как слышите? «Волга», я «Сосна»… приём.

В ответ затрещало. Потом прорезался далёкий голос — обрывок, две-три слова, и снова шум.

— … седьмой… не вижу… батарея…

И всё.

Подполковник быстро ткнул карандашом в карту:

— Значит, они уже у перелеска.

— «Значит», — повторил полковник и посмотрел на него так, будто готов был этим карандашом пробить ему ладонь. — По голосу в треске ты уже местность определяешь?

Подполковник отступил на полшага и замолчал. Сталин подошёл к столу, глянул на карту, потом на схему линии.

— Резервный провод где идёт?

Подполковник наклонился, показывая.

— Здесь, в стороне от основного.

Сталин провёл пальцем по двум линиям. Они шли не рядом вплотную, но и не так чтобы действительно врозь. Слишком близко. Для карты ладно. Для условных диверсантов разницы нет.

— Это не в стороне, — сказал он. — Это вы просто вторую черту нарисовали.

Шапошников кашлянул в кулак. Полковник уставился на схему так, будто впервые увидел. Снаружи хлопнул холостой залп. Потом ещё один. Кто-то пробежал мимо входа, оббивая снег с сапог на ходу. Радист снова поймал обрывок сигнала, но теперь уже от артиллеристов — там тоже не понимали, чего ждать и по какому квадрату считать.

— Запасная лампа где? — спросил Сталин, не повышая голоса.

Радист поднял голову.

— В ящике у машины, товарищ Сталин.

— Почему не у тебя?

Ответил не он, а начальник штаба, слишком быстро:

— По порядку хранения положено…

Пересыпкин даже глаза закрыл на секунду. Полковник повернулся к подполковнику так медленно, что тот сам осёкся на полуслове.

— У машины, — повторил Сталин. — А если станция здесь, а машина там?

Никто не ответил. Он вышел наружу. Мороз ударил сразу, после жаркой землянки даже приятно. У полуторки двое бойцов действительно возились с ящиком. Один уже снял рукавицы и теперь дул на пальцы, пытаясь открыть жестяную коробку, не стесняясь ни командира дивизии, который шёл в их сторону, ни стоявших рядом связистов.

— Долго? — спросил Сталин.

Оба дёрнулись. Тот, что без рукавиц, быстро выпрямился. На пальцах у него кожа побелела от холода.

— Туго идёт, товарищ Сталин.

— А если бы не учения?

Боец посмотрел на коробку, потом куда-то мимо, в снег.

— Тогда ещё дольше.

Командир дивизии хотел что-то вставить, оправдательное, уже набрал воздух, но Пересыпкин опередил его.

— Носимого запаса в расчётах почти нигде не любят, — сказал он, глядя не на генерала, а на бойца. — Боятся, что расколотят, потеряют, попортят. Держат на машине или у старшины.

Боец наконец открыл коробку, выдохнул сквозь зубы и вытащил лампу, завёрнутую в серую бумагу.

— Вот, — сказал он почему-то виновато.

Сталин посмотрел на лампу, на его посиневшие пальцы, на снег под сапогами, истоптанный до чёрной каши. Потом повернулся обратно к землянке.

Разбор начали сразу, не дожидаясь конца всей проверки. Артиллерия так и простояла без точной поправки лишние двадцать минут. Батальон на рубеж вышел, но с опозданием. По бумагам задачу ещё можно было вытянуть на «выполнено». Но на деле уже нет.

Полковник докладывал ровно, и от этого было ещё хуже. Слова у него выходили правильные, как гвозди из ящика.

— Причины задержки: нестойкая радиосвязь с батальоном, отсутствие носимого резерва у расчёта, ошибка при передаче промежуточных координат, несвоевременное уточнение запасной линии.

— «Отсутствие носимого резерва», — тихо повторил Сталин. — А до сегодняшнего дня вы как это называли?

Полковник запнулся. На секунду, но все это увидели.

— Порядком хранения.

— Вот. Уже ближе.

Генерал-майор, который до этого держался за спиной у всех, наконец решился вступить.

— Товарищ Сталин, нужно учитывать, что это проверка в усложнённых зимних условиях. Такие вещи как раз для того и проводятся, чтобы…

— Чтобы после них перестать делать глупости или чтобы красиво их описывать? — спросил Сталин, не глядя на него.

Генерал замолчал.

Шапошников стоял у печки, грея одну ладонь о железный бок. Выражение у него было тяжёлое, но не удивлённое. Видно было: ничего принципиально нового он тут не увидел. Просто неприятно, когда это всё вываливается сразу, да ещё при Сталине.

— Командир полка связь в руках держит? — спросил Сталин, переводя взгляд на Шапошникова.

Ответил сам полковник.

— Общую схему знаю, товарищ Сталин.

— Это не ответ.

Полковник на секунду сжал челюсть.

— Лично на станции не работаю.

— А должен понимать, что будет, если радист выбыл?

— Должен.

— Понимаете?

Полковник молчал слишком долго.

— Недостаточно, — сказал он наконец. Это было первое честное слово за весь разбор.

Радист в углу шевельнулся, будто хотел снова сесть глубже в тень, но уже поздно. Сталин повернул к нему голову.

— Как фамилия?

— Козырев. Сержант Козырев.

— Давно на станции?

— Второй год.

— Что у вас ломается первым?

Козырев не сразу ответил. Он сперва посмотрел на полковника, потом на Пересыпкина, потом на сам ящик у себя под рукой.

— По-разному. На морозе батарея быстро садится. Лампы тоже дурить начинают. А ещё если таблицу поменяли, а внизу не все сразу получили, начинается свалка. Один туда орёт, другой сюда. Потом все злые, а связи всё равно нет.

Он пожал плечом и добавил уже почти шёпотом:

— И запас лучше при себе. Пока за ним сбегаешь, уже не до связи.

Пересыпкин хмуро кивнул. Сталин взял со стола карандаш. Не писал пока, просто повертел в пальцах.

— Значит так. Первое: при каждой станции должен быть носимый комплект — лампа, батарея, предохранители. Не на машине. Не «где положено», а при станции. Второе: командиры батальонов и полков должны не на словах знать, как у них устроена связь. Что уязвимо, что запасное, сколько времени на замену, где у них на самом деле горло, а не на схеме. Третье: запасную линию уводить дальше. Четвёртое: таблицы частот привести в один порядок.

Он положил карандаш.

— И ещё. Через две недели повторная проверка. Здесь же.

Полковник кивнул. Генерал-майор тоже, слишком быстро. Шапошников оторвался от печки.

— Сделаем.

Пересыпкин наконец надел очки, мутные от тепла, и сказал устало, но по делу:

— По носимым комплектам придётся сразу менять упаковку. Иначе в частях опять будут держать всё в ящике при машине, чтобы «не разбили».

— Меняйте, — сказал Сталин.

Козырев сидел тихо, не поднимая головы. Вид у него был такой, будто он уже мысленно пожалел, что вообще рот открыл. Полковник тоже это видел. И, наверное, после проверки мог бы припомнить. Сталин задержал на обоих взгляд.

— Сержанта не трогать, — сказал он ровно. — Он дело сказал.

Полковник вытянулся ещё сильнее, чем у входа дежурный.

— Есть.

На улице уже темнело. Снег в сумерках казался голубоватым, а люди почти чёрными. Связисты сматывали кабель. У полуторки кто-то захлопнул борт, хлопок вышел пустой и звонкий. На кухне за брезентом звякнули крышкой котла. Обычный зимний лагерь. Шапошников пошёл к машине вместе со Сталиным. Некоторое время шли молча, осторожно выбирая, куда ставить ногу — дорожку у штаба успели разбить в ледяную кашу.

— Полк не худший, — сказал Шапошников уже у машины. Не оправдываясь, скорее констатируя. — И это, пожалуй, самое неприятное.

Сталин взялся за дверцу, но не сел.

— Я знаю.

Шапошников стоял, не пряча рук от мороза. Пальцы покраснели, но он будто не замечал.

— Это не на один месяц, — сказал он. — И не только в этом полку.

— Тем более.

Он сел в машину. Дверца закрылась глухо, сразу отсекла холод, звук сапог, голоса снаружи. В стекле на секунду отразилось его лицо и тут же поплыло от тёплого воздуха из печки.

Обратно ехали уже в темноте. Дорога шла между полями и лесом, в деревнях горели жёлтые квадраты окон, кое-где у ворот стояли санки, занесённые снегом по полозья. В салоне пахло нагретой кожей, бумагой и бензином.