Пробуждение 5. Урановый след

Глава 13

10 мая 1940 года. Москва, Кремль

Половина девятого. Через час выезд на Центральный аэродром. Смотр новых самолётов.

Телефон зазвонил. Он снял трубку.

— Товарищ Сталин, машина подана, — голос Поскрёбышева, ровный, без интонаций. — Смушкевич на аэродроме, конструкторы прибыли.

— Хорошо. Еду.

Сергей встал, надел фуражку, взял папку с запиской о характеристиках самолётов. Вышел в коридор. Охранник шагнул следом.

Спустился по лестнице, прошёл через двор. Пахудин, его водитель, стоял у машины, держал дверь открытой. Старый, надёжный. Ещё с тридцать четвёртого года возит.

— Центральный аэродром, — сказал Сергей, садясь.

— Есть, товарищ Сталин.

Машина тронулась. Москва за окном: улицы, дома, редкие прохожие. Утро буднее, город просыпается медленно. Трамваи звенят на рельсах, грузовики везут товар к магазинам.

Сергей раскрыл папку, перечитал записку. Четыре машины. И-26 Яковлева, И-301 Лавочкина, И-200 Микояна, БШ-2 Ильюшина. Скорости от четырёхсот двадцати до шестисот тридцати. Вооружение от двух пулемётов до двух пушек. Потолок от девяти до двенадцати тысяч метров.

Цифры. Характеристики. За ними люди, заводы, годы работы. И вопрос: какая из этих машин будет воевать через год?

Все. Нужны все. Современная война требует современных машин. Танки, авиация, скорость. Устаревшие самолёты не помогут, сколько их ни строй.

Машина выехала за город, поехала по шоссе. За окнами поля, перелески, деревни. Весна в разгаре, зелень яркая, свежая.

Сергей закрыл папку. Смотрел в окно. Думал о том, что видел эти поля в другой жизни. Сожжёнными, изрытыми воронками, с обломками техники и могильными холмиками. Сорок первый, сорок второй. Отступление, окружения, потери.

Не будет этого. Если успеть. Если построить правильные самолёты, обучить лётчиков, подготовить аэродромы.

Четыре самолёта стояли в ряд на бетонке, и каждый обещал что-то своё. Острый нос, тупой нос, горбатый фюзеляж. Четыре машины, четыре конструкторских бюро, четыре ответа на один вопрос: чем будем воевать через год?

Сергей шёл вдоль линейки, заложив руки за спину. Рядом — Смушкевич, начальник ВВС, невысокий, быстрый, с двумя Золотыми Звёздами на груди. За ним конструкторы: Яковлев, Лавочкин с Горбуновым и Гудковым, Микоян с Гуревичем, Ильюшин. Ветер гнал по бетону мелкий мусор. Пахло бензином и машинным маслом.

— Докладывайте, — сказал Сергей.

Смушкевич кашлянул.

— Товарищ Сталин, перед вами опытные образцы новых истребителей и штурмовика. Все прошли заводские испытания.

Первая машина — изящная, с острым носом и низким крылом. На борту «И-26».

Яковлев шагнул вперёд. Тридцать четыре года, гладко зачёсанные волосы, уверенный взгляд. Заместитель наркома по опытному самолётостроению, любимец власти. Раскрыл папку на нужной странице и начал говорить, не сверяясь с бумагами.

— Недостатки? — спросил Сергей.

Яковлев переложил папку из одной руки в другую.

— Шасси. При посадке бывают поломки стоек. Три-четыре на сотню.

— Много. Что ещё?

— Обзор назад ограничен. Пилоты жалуются.

— Истребитель с плохим задним обзором, — сказал Сергей. — Это как часовой с повязкой на глазах. Исправить.

Яковлев кивнул, записал в блокнот. Рука не дрогнула, но желваки обозначились чётче.

Следующая машина — угловатая, с толстым фюзеляжем. «И-301». Лавочкин был старше, сорок лет, плотный, с залысинами.

— Шестьсот пять километров в час. Конструкция цельнодеревянная, из дельта-древесины.

— Почему дерево?

— Экономия алюминия. Дерево есть, алюминий — дефицит.

Сергей кивнул.

— Недостатки?

— Вес. Машина тяжёлая, манёвренность хуже, чем хотелось бы. Время виража — двадцать две секунды. У «Мессершмитта», по нашим данным, — двадцать.

Сергей помолчал.

— Работаем, — сказал Лавочкин, не дожидаясь вопроса. — Облегчаем конструкцию, меняем профиль крыла.

Микоян и Гуревич стояли у «И-200». Молодые, нетерпеливые.

— Шестьсот двадцать восемь, — сказал Микоян. — Самый быстрый из представленных. Мотор АМ-35А, тысяча триста пятьдесят сил. Машина рассчитана на перехват бомбардировщиков на больших высотах. Потолок — двенадцать тысяч.

Сергей посмотрел на конструкторов.

— На малых высотах как себя ведёт?

Микоян и Гуревич переглянулись.

— Хуже, — признал Гуревич. — Мотор оптимизирован под высоту. Внизу теряем в мощности.

— Война будет не в стратосфере, — сказал Сергей. — Доработать. Вариант с мотором для малых высот.

Четвёртая машина стояла в стороне. Не истребитель — штурмовик. Тяжёлый, горбатый, с бронированной кабиной и пушками под крыльями. Ильюшин, старше всех — сорок шесть. Спокойный, основательный, с крупными руками мастерового.

— БШ-2, бронированный штурмовик. Двухместный, по вашему указанию. Скорость — четыреста двадцать.

— Медленно.

— Зато живучий. Броня четыре-семь миллиметров вокруг мотора и кабины. Выдерживает пули и осколки. Две пушки, два пулемёта, шестьсот килограмм бомб или восемь реактивных снарядов.

Реактивные снаряды. Сергей вспомнил Софринский полигон, залп «Катюши», горящие мишени.

Сергей кивнул.

— Стрелковая установка работает?

— Испытания пройдены.

Сергей остановился у И-26, обошёл машину кругом. Изящная, лёгкая, крыло тонкое. Постучал костяшками по обшивке. Дюраль звенел глухо.

— Можно посмотреть, как летает?

Смушкевич и Яковлев переглянулись.

— Конечно, товарищ Сталин, — сказал Смушкевич. — Испытатель на месте.

Он махнул рукой механику. Тот подбежал к самолёту, полез в кабину. Через минуту мотор чихнул, закашлялся, заработал ровно. Винт закрутился, задул воздухом, поднял с бетона пыль и мусор.

Из ангара вышел лётчик. Молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке и шлеме. Подошёл к Смушкевичу, козырнул.

— Капитан Пионтковский. Готов к вылету.

— Демонстрационный полёт, — сказал Смушкевич. — Фигуры высшего пилотажа. Покажите, что машина умеет.

Пионтковский кивнул, побежал к самолёту. Забрался в кабину, пристегнулся. Фонарь закрылся. Мотор взревел громче.

И-26 покатил по бетонке, развернулся к взлётной полосе. Постоял секунд десять, мотор ревел на форсаже. Потом рванул вперёд.

Разбег короткий, метров двести. Нос задрался, шасси оторвалось от земли. Самолёт пошёл вверх круто, почти вертикально. Набрал метров пятьсот, развернулся, прошёл над полем на бреющем.

Сергей следил за машиной. Быстрая. Манёвренная. Виражи получались плавные, без срыва в штопор.

Пионтковский сделал петлю, бочку, иммельман. Потом снизился, прошёл вдоль взлётной полосы вверх ногами. Перевернулся, сел. Пробег метров сто пятьдесят, тормоза взвизгнули.

Самолёт подрулил к ангару. Мотор заглох. Фонарь откинулся. Пионтковский вылез, снял шлем, подошёл к Сергею.

— Ваше впечатление? — спросил Сергей.

Лётчик помолчал. Вытер пот со лба.

— Хорошая машина, товарищ Сталин. Лёгкая, послушная. Набор высоты быстрый, виражи чистые. Но есть проблемы.

— Какие?

— Обзор назад плохой. Вижу только вперёд и по бокам. Сзади мёртвая зона. В бою это смерть. И шасси. Стойки слабые, при жёсткой посадке ломаются.

Яковлев стоял рядом, лицо каменное. Записывал в блокнот.

— Вооружение? — спросил Сергей.

— Пушка ШВАК бьёт хорошо. Пулемёты тоже. Но перезарядка долгая. Пока меняешь магазин, противник уходит.

Сергей кивнул.

— Спасибо, капитан. Свободны.

Пионтковский козырнул, ушёл к ангару.

Они отошли от самолётов, встали у ангара. Сергей закурил. Смушкевич достал папку.

— По срокам серийного производства: И-26 — к октябрю, И-301 — к декабрю, И-200 — к ноябрю, штурмовик — к началу следующего года. Всего к июню сорок первого — около тысячи новых истребителей и триста-четыреста штурмовиков.

Тысяча триста машин. У немцев — тысячи «Мессершмиттов», и каждый месяц с конвейеров сходят новые.

— Мало. Удвоить.

— Товарищ Сталин, заводы на пределе…

— Значит, расширить. Построить новые. Подключить смежников. Война не будет ждать.

Смушкевич молчал. Он понимал.

Сергей повернулся к конструкторам.

— Вопрос ко всем. Радиостанции.

Переглянулись. Неловкая пауза.

— На командирских — приёмо-передатчик, — сказал Яковлев. — На рядовых — только приёмник. Или ничего.

— Почему?

— Вес. Станция — двадцать килограммов. Антенна, провода — ещё пять.

Та же история, что с танками. Машины глухие, пилоты не слышат команд.

— Немецкие истребители имеют рации?

— По нашим данным — да, — ответил Смушкевич. — На каждой машине.

— Разберитесь. Найдите их станции, изучите. Истребитель без связи — не боевая единица, а мишень.

Он помолчал.

— И ещё. Бронеспинки.

Снова переглянулись.

— Не предусмотрено, — сказал Микоян. — Это же вес…

Сергей не повысил голос. Но что-то изменилось в интонации, и конструкторы это почувствовали — выпрямились, подобрались.

— Вы экономите десять килограммов. Пилот получает пулю в спину — гибнет. Самолёт потерян. Лётчик, которого учили два года, потерян. Это экономия?

Тишина. Конструкторы смотрели в землю.

— Бронеспинки на всех машинах. Обсуждению не подлежит.

Сергей отошёл в сторону. Смушкевич подошёл, встал рядом.

— Разрешите вопрос?

— Спрашивай.

— Вы сказали — война не будет ждать. Есть информация о сроках?

Сергей смотрел на лётное поле. Где-то вдалеке ревел мотор на прогреве.

— Война идёт. Скоро повернут к нам. Времени мало.

Смушкевич побледнел.

— Через год?

— Примерно.

— Мы не успеем.

— Успеем. Если будем работать, а не рассуждать о весе.

Он бросил папиросу, растоптал.

— Подготовка лётчиков. Сколько часов налёта у выпускника лётной школы?

— Сорок-пятьдесят.

— А у немецкого?

— Двести и выше.

В четыре-пять раз больше. Немецкий пилот умеет то, чему наш ещё не научился: стрелять с упреждением, маневрировать под огнём, ориентироваться в бою.

— Увеличить до ста. Минимум.

— Не хватит бензина. Не хватит инструкторов.

— Найти. Лучше меньше лётчиков, но подготовленных, чем много — но неумелых.

Смушкевич достал блокнот.

— И последнее, — сказал Сергей. — Тактика. Наши летают звеньями по три. Немцы — парами. Изучить. Если пары лучше — перейти. Традиция — не аргумент, когда речь о жизнях.

Он посмотрел на часы.

— Доклад через месяц. Бронеспинки, рации, налёт, тактика. Конкретные цифры и сроки.

В машине Сергей откинулся на спинку. За окном проплыли ангары, стоящие в ряд самолёты, взлётная полоса.

Тысяча триста машин к июню. Мало. Но если удвоить, если успеть с моторами, с заводами, с лётчиками.

Тринадцать месяцев. Можно успеть.

Нужно.