Пробуждение 5. Урановый след

Глава 39 Дача

Октябрь 1940 года. Ближняя дача.

Свет полз по стене. Шторы пропускали утро узкой полосой от окна до края кровати, дальше не доставал. Часы на тумбочке показывали без четверти семь. Вставать не хотелось. Сергей полежал ещё минуту, разглядывая трещину на потолке. Появилась недавно, тонкая, от угла к люстре. Штукатурка старая, дача строилась давно. Надо бы сказать Валентине, пусть передаст коменданту. Хотя какая разница.

Встал, накинул халат. Пол холодный, босиком неприятно. В ванной включил кран, подставил ладони под воду. Ледяная. Умылся быстро, без удовольствия. Вытерся полотенцем, машинально глянул в зеркало. Усы, морщины у глаз, оспины на щеках. Он уже и перестал обращать на это внимание. Когда это случилось?

В первые месяцы каждое утро он некоторое время привыкал к тому, что из зеркала на него смотрит чужое лицо.

Сергей попробовал вспомнить своё настоящее лицо. То, что было до. Молодое, без морщин, без седины. Не получилось. Размылось, как чужая фотография из старого альбома. А в зеркале немолодое, уставшее, с глубокими складками у рта.

На кухне пахло чаем и чем-то ещё, гречневой кашей, может. Валентина уже накрыла: чугунок на столе, хлеб на доске, масло в розетке, стакан с блюдцем. Она сама стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, не оборачиваясь.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович.

— Доброе, — сел, налил себе из чайника. Кружка обожгла пальцы, пришлось отставить на край стола, подождать.

Валентина поставила кастрюлю обратно на плиту, подошла, положила рядом с тарелкой ложку.

— Варенье будете?

— Не надо.

Она кивнула, вернулась к плите.

Размешал кашу, попробовал. Горячая, слегка подгоревшая на дне. Она всегда передерживала на огне, но он не поправлял. Ел медленно, не торопясь. За окном проехала машина, загудела, стихла за поворотом. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветер шевелил ветки сосен, тени двигались по стене.

Газета лежала сверху на стопке бумаг у края стола. «Правда», октябрь. Развернул, пробежал глазами передовицу. Хлебозаготовки, план, цифры по областям. Читал невнимательно, просто чтобы не сидеть с пустыми руками.

Дошёл до середины и вдруг понял: текст написан для него. Автор статьи обращался к нему, докладывал, где-то оправдывался, где-то хвастался цифрами. Вся статья ему, лично. В первые месяцы он читал такие тексты отстранённо, как чужую переписку. Это для Сталина, думал тогда. Для того, кто должен всё контролировать. Не для меня. Закрыл газету, допил чай. Стакан пустой, на дне осталась заварка. Вытер губы салфеткой, встал.

Валентина обернулась:

— Ещё чего-нибудь?

— Нет, спасибо.

Она кивнула и вернулась к кастрюле.

В кабинете на столе ждала стопка бумаг — Поскрёбышев принёс вчера вечером. Сел, придвинул папку ближе. Открыл. Первый лист докладная от Жданова. Ленинград, культурная работа, цифры посещаемости театров. Прочитал по диагонали, поставил резолюцию внизу: «В архив». Не срочно, пусть лежит.

Проект постановления о расширении эвакуационных складов. Прочитал внимательнее. Микоян составлял, видно по стилю. Коротко, без воды, конкретные сроки и ответственные. Хорошая бумага. Поставил резолюцию: «Утвердить. Контроль на мне». Потом посмотрел на подпись.

«И. Сталин.»

Твердые буквы, ровный нажим. Четыре года подписывал так, но в первые месяцы каждый раз ловил себя на мысли: чужая подпись. Копирую.

Положил ручку, откинулся на спинку. За окном во дворе хлопнула дверь машины, кто-то окликнул водителя. Вспомнилось позавчерашнее совещание. Микоян докладывал о поставках, Сергей слушал, задавал вопросы. В какой-то момент Микоян сказал: «Иосиф Виссарионович, если позволите…» — и Сергей кивнул, даже не заметив обращения. Автоматически. Будто всегда его так звали.

А ведь в первый год каждое «Иосиф Виссарионович» резало слух. Напоминало: ты здесь чужой, играешь роль, надел костюм не по размеру. Теперь не резало.

План переоснащения авиационных заводов…

Телеграмма из Харькова…

Поднялся, подошёл к окну. Двор пустой, только у ворот маячила фигура охранника. Тот курил, прислонившись к столбу, разглядывал что-то в руках. Газету, наверное.

Постоял, глядя на сосны. Ветер трепал ветки, иголки осыпались на дорожку. Скоро холода. Он вспомнил одну ночь. Дежурство на блокпосту, темно, луны нет. Сидели втроём — он, Денис и ещё кто-то, имя забылось. Денис рассказывал что-то про свою деревню, про рыбалку, про щуку, которую поймал в четырнадцать лет. Сергей слушал вполуха, прислушивался к ночным звукам. Ничего не происходило, тихо было, почти мирно. Денис закончил рассказ, закурил. Дал ему тоже. Они сидели молча, курили, смотрели в темноту.

Что было дальше? Попытался вспомнить. Не вспомнилось. Обрывок, кусок, без начала и конца. Лицо Дениса размыто, как в тумане. Голос помнил, а лица нет. Отошёл от окна, вернулся к столу. Достал из шкафа старую карту мира, расстелил. Та же карта, что четыре года назад. Африка, Америка, линии морских путей. Тогда разглядывал её ночами, когда не спалось.

Провёл пальцем по карте. Конго — Нью-Йорк — Владивосток. Руда давно на складе, Курчатов работает, проект запущен. Вышел на веранду. Прохладно, но не холодно. Воздух свежий, пахнет хвоей и сыростью. Дорожка, газон, сосны. Всё знакомое.

Прошёлся до края веранды, постоял, держась за перила. Дерево холодное под ладонью, краска облупилась местами. Надо бы подкрасить до зимы, но вряд ли успеют. Левая нога слегка ныла. Не болела, просто ныла, тупо, привычно. На погоду, наверное. Или просто возраст. Этому телу для этого времени уже много. Хотя Ленин в пятьдесят четыре умер, а Сталин ещё держится. Пока держится.

Вернулся в кабинет. Телефон молчал. Сел обратно за стол, открыл следующую папку. Отчёты с заводов, планы производства, сводки с границы. Привычная работа. Читал, ставил резолюции, откладывал в стороны. Стопка справа росла, слева уменьшалась.

Позвонил телефон. Поскрёбышев, как обычно.

— Товарищ Сталин, доброе утро.

— Доброе. Что там?

— Шапошников просит приёма.

— Назначь на одиннадцать.

— Есть. Ещё Микоян передавал, что отчёт по складам будет готов сегодня к вечеру.

— Хорошо. Принесёшь, когда будет.

— Так точно.

К вечеру стемнело рано. Закончил последнюю бумагу в седьмом часу, отложил ручку, потёр переносицу. Голова гудела, глаза устали. За окном уже темно, только фонарь у ворот светил тускло, жёлтым пятном на асфальте.

Встал, размял плечи. Прошёлся по кабинету от окна до двери и обратно. Ноги затекли за день, левая нога снова ныла. Остановился у окна, посмотрел в темноту. Ничего не видно, только своё отражение в стекле. Усталое лицо с морщинами и оспинами. Седые виски. Жёлтые глаза. Попробовал представить себя в настоящем теле — не получилось. Слишком далеко, слишком давно.

— Ладно, — сказал вслух. — Хватит.

Вернулся к столу, собрал бумаги в стопку. Позвонил Поскрёбышеву:

— Забери, что на столе. Остальное завтра.

— Есть, товарищ Сталин.

Через пять минут Поскрёбышев забрал папки и ушёл. Тихо, почти неслышно. Дверь прикрыл аккуратно. Сталин выключил лампу на столе, прошёл в спальню. Разделся, лёг. За окном ветер шевелил ветки, где-то далеко лаяла собака. Те же звуки, что утром. Закрыл глаза. Подушка холодная, одеяло тяжёлое. Сон не шёл сразу. Лежал, прислушивался к тишине, к скрипу половиц, к своему дыханию. Потом всё-таки провалился.