Пробуждение 5. Урановый след

Глава 44 Разбор 1 часть

8 декабря 1940 года. Москва.

За эти два дня мороз не ушёл, только стал чуть мягше. Воздух стоял сухой, серый, без ветра, и от этого город выглядел как после долгой болезни: вроде поднялся, ходит, но лицо ещё не своё. Дворники соскабливали лопатами корку у стен, и звук шёл такой, будто кто-то точил тупой нож о камень.

К утру на столе у Сталина лежали три бумаги по одной и той же проверке. Рапорт округа, справка Генштаба и записка Пересыпкина. Если читать подряд, выходило странно. В рапорте округа всё выглядело терпимо: связь нарушена по вводной, управление восстановлено, задача выполнена с задержкой, но в сложных зимних условиях. В справке Генштаба уже было суше: резервная схема на деле резервной не оказалась, переключение на радио затянулось, корректировка артиллерии опоздала. У Пересыпкина вышло вообще без украшений — носимого запаса нет, хранение при машине, таблицы частот в частях гуляют, подготовка командиров слабая, расчёты в мороз работают хуже, чем предполагается в наставлениях. Все трое писали об одном и том же, только каждый старательно выбирал, сколько правды положено на стол начальству.

Поскрёбышев вошёл и положил рядом ещё одну папку и, прежде чем отойти, сказал:

— Все уже собрались. Шапошников, Тимошенко, Пересыпкин. Из округа командир дивизии и начальник артиллери.

— В комнате совещаний?

— Да.

Поскрёбышев задержался у двери. Вид у него был такой, будто он сам уже составил для себя итог этого разговора.

— Рапорт округа вы посмотрели? — спросил он.

— Посмотрел.

— Там время переключения на радио посчитано… своеобразно.

Сталин поднял на него глаза.

— Как именно?

— Они взяли началом не момент потери проводной связи, а момент, когда командир полка уже отдал приказ перейти на радио.

Поскрёбышев сказал это без ехидства. Почти устало, как о чём-то очень знакомом.

Сталин взял рапорт снова, нашёл строку, о которой шла речь. Да, так и было. Красиво, чисто, будто никто и не прятал. Просто сместили начало отсчёта, и двадцать семь минут сразу съёжились до двенадцати.

— Пошли, — сказал он.

Комната для небольших совещаний была уже готова в углу тихо тикали часы, под зелёными абажурами на длинном столе лежали разложенные бумаги, схемы, несколько толстых карандашей и пепельницы, хотя курить ещё толком не начали. Шапошников сидел ближе к середине, ладони положил на колени, будто берёг силы и не хотел тратить их даже на лишние движения. Тимошенко, наоборот, стоял у окна, смотрел во двор и время от времени постукивал пальцами по подоконнику. По нему всегда было видно, когда разговор ему не нравится заранее, ещё до начала. Пересыпкин устроился сбоку, уже успел разложить у себя какие-то листы и маленькую коробку, накрытую салфеткой. Из округа пришли двое — тот самый генерал-майор с проверки, в вычищенной гимнастёрке и с лицом человека, который полночи репетировал спокойствие, и сухой полковник-артиллерист с папкой под мышкой. Тот держался ровнее. Может, потому что отвечал не за всё сразу, а только за свой кусок.

Когда Сталин вошёл, все поднялись.

— Садитесь, — сказал он и сам сел не во главе стола, а чуть сбоку, где уже лежали три его бумаги. — Начнём.

Некоторое время никто не говорил. Каждый ждал, кто первым возьмёт на себя неудобную часть. Шапошников всё-таки заговорил первым. Он говорил негромко, без интонаций, и именно от этого его слова обычно ложились тяжелее.

— Проверка была полезная, — сказал он, глядя не в бумаги, а куда-то между ними. — Полк взяли не худший. Значит, увиденное можно считать не случайностью, а признаком. Главные сбои в организации связи полка, в резервировании, в подготовке командиров и в привычке считать, что если на схеме есть вторая линия, то она уже резервная.

Он замолчал, потёр двумя пальцами переносицу и добавил уже тише:

— И в отчётности, разумеется.

Тимошенко коротко хмыкнул. Признавая, что это тоже часть системы и делать вид, будто её нет, поздно.

— Полк, повторяю, не худший, — сказал он, отходя от окна и садясь. — В этом и дрянь. Если бы это были какие-нибудь заведомые разгильдяи, можно было бы списать на людей. А тут нормальный полк. Работоспособный. Командир не трус, не болтун. И всё равно как только провод сняли, началась морока.

Генерал-майор из округа кашлянул, поправил лежавший перед ним карандаш. Видно было: уже хочет вставить, что условия были тяжёлые, а полк старался, но пока держится.

Сталин положил ладонь на рапорт округа.

— Начальник штаба округа не приехал?

— Болен, — сказал генерал-майор. — Температура.

— Жаль. Он интересно считает время.

Генерал-майор понял, куда смотрит Сталин, и лицо у него осталось вроде прежним, только шея под воротником чуть пошла пятнами.

— Там, видимо, техническая формулировка, — сказал он осторожно. — Имелось в виду время с момента отдачи приказа…

— А провод когда умер? — спросил Сталин.

— В десять сорок три.

— Значит, с десяти сорока трёх связь и умерла. Всё остальное не важно.

Шапошников, не поднимая головы, перебрал листы перед собой, нашёл нужный и подвинул ближе к середине стола.

— По факту, — сказал он, — от потери проводной связи до устойчивой работы по радио прошло двадцать семь минут. Если брать так, как было в поле. А не так, как потом удобнее писать.

Полковник-артиллерист раскрыл свою папку.

— Если позволите, — сказал он, и голос у него оказался неожиданно мягким, почти учительским. — Для артиллерии это вышло вот во что. Первые данные по квадрату у нас были старые, ещё до перемещения батальона. Новых не получили вовремя. В результате батарея стояла в готовности, но точной поправки ждала двадцать две минуты. Потом получила координаты с ошибкой в ориентире.

Тимошенко наклонился к листу.

— Если не учения?

Полковник-артиллерист развёл руками чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не вышло театра.

— Если не учения, значит, в первые двадцать минут батальон остаётся без нормальной поддержки. Дальше зависит от того, кто напротив.

Сталин кивнул. Ничего нового он не услышал.

— Пересыпкин.

Тот снял очки, протёр стёкла и надел обратно. Так он тянул секунду, когда хотел уложить мысль поплотнее и не расплескать.

— Если совсем без декораций, — сказал он, — картина такая. Первая беда — носимый запас. Лампы, батареи, предохранители. Пока в частях это любят хранить при машине или у старшины. Формально порядок есть, фактически в момент сбоя расчёт сидит у станции и ждёт, пока до него что-то донесут. Вторая — сами станции в зимней работе. Не все, но многие. В тепле и на столе одно, на ветру и в тряске другое. Третья — таблицы частот. У нас по разным округам и иногда по разным частям внутри округа гуляют формы, сроки замены и порядок доведения. Внизу это превращается в кашу. И наконец командирский состав. Здесь не про то, чтобы командир полка сам крутил ручки, — он коротко посмотрел на Тимошенко, словно сразу снимая возможное возражение, — а про то, чтобы понимал реальное время переключения, запас, уязвимые места и не строил управление так, будто связь вечна.

Генерал-майор всё-таки не выдержал.

— Разрешите, товарищ Сталин?

— Говорите.

— Я не отказываюсь от замечаний, — начал он и сам, наверное, услышал, как официально это звучит. Сбавил. — На проверке действительно вскрылись слабые места. Но надо учитывать и условия. Мороз. Перемена позиции батальона. Имитация огневого поражения узла. Для учебного дня нагрузка была жёсткая. В обычной службе…

Он остановился, потому что Шапошников поднял на него глаза.

— В обычной службе, — повторил Шапошников. — А какая именно теперь у нас обычная? Мне бы тоже хотелось её увидеть.

Тимошенко откинулся на спинку стула, пальцами сжал подлокотник.

— Не надо сейчас делать из округа мальчиков для битья, — сказал он глухо. — Они не единственные такие. Если начнём разговаривать так, будто вина только в полке, мы себе соврём. Командир полка у них не подарок, но и не чурбан. А школа у него старая. Как и у многих. Он считает связь приложением к приказу. Вот и весь разговор.

Сталин посмотрел на него.

— И что вы из этого выводите?

Тимошенко не ответил сразу.

— Что ломать придётся не одного полковника, — сказал он. — Всю привычку. Пока командир считает, что связь — это где-то сбоку, у связистов, он и будет получать батальон в треске и дыму. Но если сейчас все дружно кинутся требовать, чтобы комдивы и полковники сидели на рациях как сержанты, тоже ерунда выйдет. Не тому учим.

— Этого никто и не требует, — спокойно сказал Пересыпкин. — Требуется, чтобы командир знал, где у него проблемы. Сейчас часто выходит наоборот: радист понимает, что батарея сядет, старшина знает, что запас в машине, а командир думает, что «резерв переключён» и дело сделано. Пока не поздно не замечает. Когда уже поздно орёт.

Полковник-артиллерист перевернул лист и добавил, глядя в свои записи:

— На проверке командир полка продолжал требовать уточнения от батальона даже тогда, когда устойчивой связи уже не было. То есть он действовал как при целом проводе. На запасную схему перешёл формально.

Эта фраза легла на стол тяжело. Генерал-майор хотел возразить, было видно, но полковник говорил о своём, о том, что видел сам, и спорить с этим выходило неудобно.

Сталин взял карандаш, постучал тупым концом по записке Пересыпкина.

— Что можно сделать быстро?

Пересыпкин будто ждал именно этого. Он сдвинул к центру стола два листа и ту самую маленькую коробку, что принёс с собой. Снял салфетку. Под ней оказался жёсткий футляр с ремнём, размером чуть больше ладони.

— Это пока черновик, — сказал он. — Малый комплект к станции. Лампа. Предохранители. Батарея. Ключ. Всё в одном месте. За неделю можно дать образец, за две-три начать выпуск по партиям. Если не упрёмся в материалы.

Тимошенко взял футляр, покрутил в руке. На вид вещь была грубая, но добротная.

— Если это будет мягкая тряпка, опять начнут держать в кузове, — сказал он и сжал ладонью край футляра. — Это правильно. Жёсткий.

— Я о том же, — кивнул Пересыпкин. — Сейчас у нас половина беды не в отсутствии запаса вообще, а в форме его хранения. На бумаге есть, на земле нет.

— Дальше, — сказал Сталин.

— Таблицы частот, — Пересыпкин подвинул второй лист. — Привести к одному виду. Крупная сетка, один порядок замены, один порядок доведения. Сейчас местами такие простыни, что их и в тепле неохота разворачивать. В поле их просто проклинают.

Генерал-майор не выдержал, вмешался уже без официоза:

— Их проклинают не только в поле, товарищ Сталин. Их и в штабе читают как приговор.

Пересыпкин коротко усмехнулся, не споря.

— Ну вот, значит, я не ошибаюсь.

Шапошников, до этого слушавший почти неподвижно, сдвинул к себе схему с полигона.

— По линии что? — спросил он.

Генерал-майор заговорил сразу.

— Линию можно уводить дальше. На полигоне расстояние между основной и резервной было недостаточное. Это признаём. Но на местности тоже не везде красиво получается. Лес, овраг, снег, техника…

Тимошенко положил футляр обратно на стол.

— С линией ясно. Это можно поправить приказом. А с людьми?

Вот тут комната снова чуть застыла. С предметом всегда легче. Его можно показать, нарисовать, утвердить. С человеком хуже. Он вроде понимает, а потом всё равно делает так, как привык за двадцать лет.