Разрушитель. Чужая империя 2

Глава 16 Смена караула

После ухода Кренова мне, наконец, подали обед. Подали — это слишком красивое слово для такого процесса. Зёма принёс некую кастрюльку, которую он, к тому же, уронил на пол. Лишь чудом крышка не отлетела. Кастрюлька с трудом пролезла между прутьев клетки: надзирателю пришлось применить чудеса сноровки. Потом я долго пытался поднять крышку: она почему-то намертво приклеилась.

Содержимое с трудом могло вызвать аппетит. Рисовая каша безнадёжно остыла, а мясо были до того жёсткими, что их приходилось долго-долго разжёвывать. Периодически попадались хрящи, о которые легко было зубы сломать. Продолжение банкета более более обнадёживающим: я ощутил запах сдобы. Но даже половина свежевыпеченной лепёшки со сладким компотом из сухофруктов не была мне в радость. Российская империя 1989-го года поражала своими варварскими замашками.

— Жри быстрее! — потребовал надзиратель. — Нам надобно домой собираться.

— Потерпите, — ответил я. — Мне спешить некуда.

Я размышлял о том, что это за казнь такая — сожжение на костре? Что за скотское отношение к узникам? Тарелку и металлический стакан пришлось ставить на пол, а кушать — стоя, под взглядами охранников. Хорошо, что хотя бы ложку для риса мне выдали. Вопреки апатии, я заставил себя съесть всё, до последней крошки. Силы были необходимы для побега. Куда направлюсь — я пока не знал, зато со способом определился.

— Ну что, Гриня, — улыбнулся Зёма, когда я закончил кушать. — Принёс ты нам выходной.

— Ага, — поддакнул Сыть. — Кабы Михал Михалыч без свидетелей начал прав требовать, его бы батя никогда в ночную не поставил. А так — кушай полной ложкой. Не обляпайся, сволочь.

— Михаил Михайлович — это лысый полицейский? — спросил я.

Зема и Сыть переглянулись. У них, к слову, с растительностью на голове дела тоже обстояли неважно. Как там говорят девушки? Озеро печали, берег смятения. Чтобы усилить эффект, я провёл ладонью по ёжику на голове, которая временно стала моей. Волосы у Грини оказались густыми. Таким бы дать вырасти — все обзавидуются.

— Сам ты лысый, — буркнул Зема. — Михал Михалыч — уважаемый человек, да будет тебе известно. Дворянин!

— Угу, — поддакнул ему Сыть. — Обедневший токмо. Но не обиженный. О происхождении своём знатном он не позабыл.

— Подумаешь, подежурит одну смену, — пожал я плечами. — Ему же не спать на жёсткой койке.

— Это страшное унижение! — неожиданно возбудился Зема. — Его, дворянина, ставить к отказникам. Суй всё меж прутьев. Без придури, Гриня!

— Десерта, я так понимаю, не будет? — спросил я.

— Коврижки с Сенной площади не подвезли, — съязвил Сыть. — Руки назад.

— А можно без воробушка?

— Не велено, — ответил Зема. — Быстрее. Нам собираться надобно.

Поход в жилой блок с маской на лице и в неудобной позе показался мне бесконечным. Ледяной ветер продул и спину, и лодыжки, и поясницу. Как бы не заболеть в таких условиях! Хотя чего это я переживаю: простуда покойнику нестрашна. После лязга многочисленных решёток и дверей меня, наконец, ввели в камеру, сняли маску. Я вновь с огромным трудом поднёс руки к смотровому окну, чтобы с них сняли браслеты.

— А где Никита? — спросил я.

— Соскучился? — хмыкнул Сыть. — Работают с чертом. Не боись, к ночи вернётся.

Сидеть одному в камере было скучно. Ни книги, ни радио, ни даже блокнота, где можно было бы порисовать. И как узники это выдерживают? Нет, правда. Что это за исправление такое? С тоски мне ничего не оставалось, как побеседовать с бывшим хозяином тела в своей (или его?) голове.

— Гриня, — обратился я к своему вечному собеседнику. — Ты всё слышал? Чего не комментируешь?

— Ага, — ответил он. — Что тебя должны запечь курятиной?

— Нас двоих, — охладил я его пыл. — И я займу новое тело. А вот тебе — точно конец.

— Тогда чего голосок дрожал, а? — спросил Гриня. — Когда ты с острожником кумекал?

— Не люблю умирать, — объяснил я. — В общем так, рецидивист. У тебя есть знакомые в Соликамске? Где можно спрятаться?

— А то ж, — хохотнул коронный тать. — Братва везде найдётся. Только слушки пошли гулять. Коли мне сегодня на вокзале предъявляли, а?

— На каком ещё вокзале? — удивился я.

— В бане по-вашему, — объяснил рецидивист. — Чётко тему гнул добрый тать. Неча ему предъявить. Подставил ты меня, демон.

— Допустим, я сбежал из острога, — продолжал я гнуть свою линию. — Куда мне путь держать?

— К путям. Там улочка Кулибинская. Иди на звук, не ошибёшься. А лучше — выйди из круга. Я займу. Ноги сами донесут.

— Хорошо, — сказал я рецидивисту. — Завтра будем бежать. У меня есть новый план.

— А старый план куда? — удивился Гриня.

— Старый отменяем, — объяснил ему. — И ещё. Ты зачем ночью набросился на Никиту Чужого?

— Потому что он чертила, — объяснил тать. — Не по масти мне с такими спать на соседних койках.

— Ты это дело брось, — наказал я. — Он нам сбежать поможет. Его попрошу не трогать. Усёк?

На этот раз Гриня не стал мысленно плеваться и ругаться. Он согласился! Должно быть, перспектива сгореть на костре его тоже не вдохновляла. Криминальный авторитет оказался никудышным собеседником. Поговорить с ним было не о чем. Он не читал книг, не смотрел фильмов, ничего не знал об истории России.

— Кто руководит в стране? — мысленно спросил я его.

— В смысле?

— Ну, кто правит. Правитель — кто?

— Баба какая-то, — сказал Гриня. — С большими сиськами.

— А король кто? — удивился я.

— Какой ещё король? Это ж не карты! Был муж ейный, да сплыл. Нынче полюбовник, — ответил рецидивист.

— Это как так?

— Да мне почём знать!

В общем, никаких сведений по существу от него я получить не мог… Оставалось надеяться на его криминальные связи. Спустя некоторое время дверь в камеру открылась, а в мою сторону посмотрел… Ствол винтовки. Но испугаться я не успел.

— Руки задрал, — приказал Шарапов. — Во, так. Заноси, пацаны.

В камеру внесли Никиту Чужого. Он был упакован в фирменный пиджак, а кляп наглухо закрывал рот. И как он только не задохнулся? Впрочем, лихие глаза хохотали. Надзирателям от взгляда бунтаря становилось не по себе. Дверь в камеру захлопнулась, открылось смотровое окно.

— Привет тебе, Гриня, от бати, — произнёс Шарапов. — Утром проведаем.

— А почему Никиту так упаковали? — спросил я.

— Догадайся, — ответил тюремщик и захлопнул смотровое окно.

Желудок опять сводило от голода — привычное для арестанта состояние. Гриня предлагал искать насекомых в камере и утолять голод ими. Я вежливо отказался от такого предложения. По моим биологическим часам, вот-вот должен был наступить ужин… Где-то через час смотровое окно вновь открылось. Туда заглянул Пловец, ну или Михаил Михайлович.

— А что это со вторым? — спросил он.

— Его так принесли, — объяснил я. — В смирительной рубашке.

— Тьфу, дикость! — рявкнул Пловец. — Можешь с него это снять?

— Да, конечно.

Я принялся расстёгивать «пиджак». Поскольку такую сложную конструкцию я видел впервые в жизни, разобраться с ней оказалось нелегко. Как мне показалось, одна из тесёмок крепилась к левой ноге. Некоторое время справиться с ней не получалось, и я просто дёрнул за кольцо. В руке у меня оказался кожаный браслет со странным камнем. Не без труда я освободил Никиту от смирительной рубашки и кляпа.

— Это вам отдать? — спросил я.

— Хай в камере лежит, — ответил Пловец. — Отойдите подальше, сейчас буду ужин подавать. Тьфу.

— А Старый тоже там? — уточнил я.

— Ага, за едой пошёл, — сказал полицейский. — Не боись, Гриня. Получишь всё, как по учебнику.

И конвоир не обманул. Нам дали по огромной тарелке перловой каши с мясом, по половине булки хлеба и даже по два стакана компота. Поскольку желудок Грини не привык к такой обильной трапезе, выводить его (или меня?) в туалет пришлось дважды. И отнюдь не в позе воробушка.

— Что, даже глаза закрывать не будете? — спросил я.

— Пустое, — ответил Старый. — Но у меня тут «Глок» имеется. Дёрнешься — сразу наделаю в тебе дырок. Усёк?

Как всё-таки отношение меняет условия! После сытного ужина настроение улучшилось. На койке в позе лотоса сидел Никита. Его взгляд показался мне пугающим.

— Знаешь, что ты только что сделал? — спросил он.

— Нет, а что?

— Снял поводок?

С этими словами сокамерник положил мне ладонь на руку — и мы перенеслись в другое измерение. Даже не предупредил.