Разрушитель. Чужая империя 2

Глава 19 Не по плану

Я шёл и размышлял о том, что даже в альтернативной России от тюрьмы зарекаться нельзя. Оба моих воплощения в империи прошли в непосредственной близости от камер или внутри них. Было в этом что-то неотвратимое: наказание за преступления, которые я не совершал. Можно быть законопослушным, лечить людей — и всё равно оказаться в застенках. Быть может, мне уже стоило начать жить на полную катушку?

Но теперь мой план был под угрозой — из-за факторов, которые я не мог просчитать. В длинном коридоре нам повстречался Шарапов — собственной персоной. По всей видимости, в иерархии острога он занимал важное место. И при каждой возможности пытался самоутвердиться, совсем как Кренов. Правда, наши сопровождающие не испытывали к нему ни малейшего пиетета.

— Это что такое⁈ — рявкнул Шарапов. — Где повязки? Почему не воробушком идут?

— Капитан! — спокойно ответил Пловец. — Конвоирование в строгом загибе невозможно. Нам не придали дополнительных сил. А вдвоём мы не в состоянии вести узников подобным образом.

— Отставить! — продолжал кричать Шарапов. — По одному водить! Да они же… Они же весь острог срисовали! Под трибунал пойдёте — оба!

— Только после вас, — съязвил Пловец. — Я тут в блокнотике нарушения фиксирую. Собралось на хороший докладец. Изволите почитать?

Как говорится, один-один. Шарапов сморщился, а глаза его превратились в узкие щёлочки. Битва взглядов продолжалась больше минуты — Пловец не моргнул. Шарапову хватило интеллекта не вступать с конвоирами в дебаты. Капитан перевёл взгляд на меня и Никиту.

— Я помогу доставить заключённых на производство, — сказал он. — Раз дополнительных сил не придал. Но не сомневайся, Михалыч: твоя выходка не останется без последствий.

На глаза нам вновь надели маски. Забавно, учитывая, что мы прошли почти всё здание тюрьмы и остановились в шаге от улицы. Я мог бы успокоить Шарапова: даже зная планировку здания в точности, сбежать у нас едва получилось бы. Замки, решётки, засовы — всё это оставляло мало шансов на спасение. Ещё я обратил внимание, что движение было «односторонним»: открыть двери можно было только изнутри, но не снаружи.

После масок движение продолжилось. Вновь лязг решёток, а к перемещениям добавились ещё и тычки Шарапова. Он повёл меня, держа за левое плечо, как наиболее опасного преступника. После очередного лязга стали был небольшой отрезок холода: значит, мы вышли на улицу. Потом — опять звон замков. Идти с повязкой на глазах, но вертикально, было ещё невыносимее, чем в позе «воробушка». Я то и дело спотыкался, больно ушиб ногу.

— Белов, Язвинский — покидаем помещение производства, — рявкнул Шарапов. — До обеда — дежурство вот этих двух господ.

Я понял, что мы прибыли к месту назначения. Ну и характерный звук станков не дал бы себя обмануть. С нас сняли маски, а после, когда мы прошли за решётку — ещё и наручники. Пловец, он же Михаил Михайлович, смотрел на Шарапова с нескрываемым презрением.

— Как это — покинуть производство? — возмутился Пловец. — По инструкции здесь должно быть четыре сотрудника!

— Вчера было два, и ничего, — улыбнулся Шарапов. — Правда, один наш подопечный едва руки не лишился. Вот эта падаль не дала ему кровью истечь.

Сотрудник острога пальцем ткнул в мою сторону. У Михаила Михайловича брови поползли наверх. Он посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением.

— Что с Васнецовым, кстати? — подал я голос. — Его прооперировали?

— Осмотрел врач, коли тебе так интересно, — пожал плечами Шарапов. — Сказал, что ты всё сделал, как нужно. Заживёт, как на собаке.

— А как же риск нагноения⁈ — вскричал я. — Он так и оставил открытую рану без ушивания⁈

Голос Грини в моей голове тут же попенял мне на мою излишнюю словоохотливость. «Ну ты и треска! — сказал рецидивист. — С тобой вся деревня этапом пойдёт».

— Можешь даже не прикидываться паинькой, — улыбнулся Шарапов. — Весь острог знает, что Гриня наш — нежилец. Последние глотки воздуха дышишь, окаянный.

— Плохо вы Гриню знаете, — сказал я. — Он ещё всех вас переживёт.

— Отлично знаем! — хохотнул надзиратель. — По твою душонку из самого Петербурга специалист прибыл. Смертушку подтвердить!

— Да ладно…

— Глянь-ка, Гриня в штанишки наложил! — бесновался Шарапов. — А ходил, хорохорился… Язвинский, Белов, отчего встали? Шагом марш за мной — на проверку камер.

Лицо Никиты вновь не выражало никаких эмоций, зато Старый вздохнул. Выходит, у некоторых людей судьба Грини вызывала сочувствие. От страха смерти руки у меня стали мелко трястись. Я осмотрелся и, как мог, успокоился. Судьба не предрешена: я ещё вполне могу избежать жуткой смерти. Двое узников за станками не обращали на нас никакого внимания.

— Может, к священнику сходишь, Гриня? — спросил Михалыч. — Коли решили приговор исполнять — песенка твоя спета.

— Спасибо за совет, — ответил я. — Пока не нужно.

Сегодня на производстве вновь были те же два заключённых, что и вчера. Один очень крупный, второй — средний. То, что Шарапов забрал двоих надзирателей, было большой удачей. Мой план был прост и гениален одновременно. Когда нас должны были привести на производство, Никите полагалось наложить на конвоиров морок. Он сказал, что умеет это делать.

Потом мы бы вышли на улицу и спрятались в грузовике, который должен был ехать на железнодорожную станцию. Там — незаметно покинуть кузов и скрыться у друзей Грини. Старый и Пловец, по всей видимости, не знали здешних порядков и не стали спрашивать, хотим ли мы работать. Я просто подошёл к одному из станков и попытался вникнуть в принцип его работы.

— Что, умирать не хочешь? — с гаденькой улыбкой спросил крупный заключённый, пока я смотрел на агрегат.

— А кто хочет? — ответил я.

— Думаешь, коли ты тут полчаса потрудишься, дак всё — присуд отменят? — продолжал он.

«Скажи ему, что он чертила! — потребовал Гриня. — Вточи в пасть!»

— Не мешай мне, — сказал я. — Лучше покажи, как эта штуковина работает.

— Задушат тебя, окаянный! — ответил крупный узник и отошёл.

Краем глаза я видел, как Никита взял в руки метлу и совок с длинной ручкой. Он ходил по цеху и сметал мусор. Потом — относил собранное в большой контейнер. Почему он медлил? Почему не вводил в транс полицейских? Сейчас, наверное, самое время… Тем более, они стояли неподалёку от решётки. Я, наконец, разобрался, как пользоваться станком.

Проволоку с сечением миллиметра четыре нужно было подавать в специальный приёмник. Потом — со всей силы тянуть за рычаг вниз. Станок одновременно отрезал порцию проволоки, заострял её и сминал один край. Получался настоящий гвоздь. Я достал первый и посмотрел на него. Очень аккуратно вышло. Проблема в том, что вся процедура требовала недюжинной силы. Через несколько минут я вспотел и вымотался, а в стальное ведро упало штук двадцать гвоздей, не больше.

— Ты чего? — услышал я взволнованный голос Старого. — Ты что удумал?

— Надобно и тут смести сор, — ответил Никита, глядя на конвоира.

Я не видел со спины, но подумал, что мой сокамерник улыбался. Дальше была немая сцена. Бунтарь подходит всё ближе к закрытой решётке, продолжая собирать сор. Полицейские раскрывали рты, чтобы что-то сказать, но тут же закрывали. Пловец пожал плечами: надо убирать — значит надо. Тогда Никита просунул щётку и совок на ручке между прутьев. Стал мести и там.

— Неудобно! — пожаловался он. — Надобно открыть.

— Сейчас, — согласился Пловец. — Конечно, надлежит и снаружи убрать.

Работа замерла. Мы втроём смотрели, как полицейский извлёк ключ и непослушными руками отпер дверь. Старый поднял ладонь, чтобы остановить его — но тут же одёрнул. Я подбежал к решётке, и морок с них на секунду спал.

— Тревога! — закричал Михалыч. — Тревога!

Но было уже поздно. Никита рывком открыл решётку и вышел на свободу. Я проследовал за ним. Остальные узники тоже побросали станки и бросились на свободу. Но… Бунтарь захлопнул замок. Двое заключённых стали осыпать нас проклятиями, требуя выпустить и их.

— Тревога… — шептал Старый. — Тревога…

Голос полицейского был слаб и безволен.

— Никакой тревоги, — мягким голосом сказал бунтарь. — Я просто подметаю.

— Или… Тревога? — растягивая слова, произнёс Михалыч.

— Нет… Он же метёт, — ответил Старый.

Внезапно в спину Никите прилетел какой-то предмет. Тот самый крупный заключённый швырнул гвоздь — и попал. Точно в бритый затылок. На нём сразу же выступила кровь. Морок спал — и Пловец бросился к рычагу тревоги. Он дёрнул его вниз, что было силы.