Разрушитель. Чужая империя 2

Глава 24 Отдых, которого не ждал

Оказалось, что если ментальную маску носить слишком долго, то она буквально прилипает к коже. Минут двадцать мне потребовалось для того, чтобы избавиться от неё. В моменте мне начало казаться, что я снимаю тонкие полоски кожи с лица. Ожидание казалось бесконечным: мне только и оставалось, что следить за торговым залом. Когда дверь открылась и туда вошёл мужчина в униформе, это показалось мне подозрительным.

— У нашего друга гости, — сказал я бунтарю.

— Расслабься, тать, — зевнул Никита. — Моя интуиция подсказывает, что мы в безопасности.

— Какой я тебе тать? Я врач!

— Ах, прости, никак не привыкну, — ответил бунтарь. — Ну, что там показывают?

Возле глазка стоял именно я, а Никита лениво развалился на каком-то ковре. Меня вновь стал раздражать этот человек, а больше всего — его манера вести беседу. Как будто все ему должны!

— Подойди и посмотри, — сказал я.

Мы пререкались примерно минуту. Никита так и не подошёл к глазку, зато я — отвлёкся. И когда я снова посмотрел в торговый зал, там уже никого не было. Странно! Более того, свет тоже оказался выключенным. Помещение тонуло в темноте. Раздались шаги на лестнице, звук открывающегося замка. На пороге стоял Ромуальд и широко улыбался.

— Прекрасно, дорогие друзья! — произнёс он. — Я нарочно вёл себя так, словно ничего не случилось. Вдруг за нами следят?

— Спасибо за риск, — произнёс я. — А что это был за человек в униформе?

— Каждый вечер мне приносят свежую выпечку, — сказал он. — Но я сегодня позвонил и попросил приготовить пирог. Мне очень хотелось с курицей и ананасами, но откуда в такой глуши экзотические фрукты?

— И что же у нас на ужин? — спросил Никита.

— Пирог с капустой и печенью, — улыбнулся Ромуальд. — Пойдёмте ко мне домой, друзья.

— А нас никто не выдаст? — уточнил я. — Пока мы будем идти по улице?

— Всё в порядке, — ответил мужчина. — Мой дом — на втором этаже. Живу я в гордом одиночестве, так что…

Голос его погрустнел. Я уже несколько часов страдал от голода и жажды, поэтому предложение поужинать воспринял с энтузиазмом. А ещё мне было необходимо посмотреть на себя в зеркало. Вся ли маска снялась? Не повреждена ли кожа? Оказалось, что Ромуальд был не только продавцом обуви, но и держателем лавки. На втором этаже обнаружилось три просторных комнаты.

— Вон там можно умыться, — произнёс он, указав в сторону серой двери.

Но, увидев свежую выпечку на столе, я потерял человеческий облик. Огромный пирог прекрасно подошёл бы для рекламы пекарни. Румяный краешек, сногсшибательный аромат… Он будто кричал: съешь меня, ну! Кто мог бы противиться такому искушению? Не слушая мужчину, я отломил кусок пирога грязной рукой и принялся жадно есть. Ромуальд, казалось, был обескуражен.

У него отвисла челюсть, а глаза застыли. Никита, возвратившись из уборной, недовольно покачал головой. И хотя мне было очень неловко, я был не в состоянии бороться с голодом. Гостиная, между тем, была обставлена со вкусом. Массивная мебель, длинный диван и кресла, круглый стол. С потолка свисала стеклянная люстра. Окна были зашторены толстыми занавесками.

— Ай-ай, напарник, — пожурил меня Никита. — Мы ведь в гостях.

— Ох, острог, — вздохнул хозяин дома. — Ничего, у меня быстро вернёте человеческий облик.

— Простите, — ответил я с набитым ртом. — Что-то жрать сильно захотелось. Где, говорите, можно птенчика проветрить?

Ромуальд ничего не сказал, но сморщил нос. Да уж, стоило быть с ним повежливее. Я зашёл в уборную, с наслаждением воспользовался ей, а потом — умылся горячей водой и ароматным мылом. Ничего себе они тут зарабатывают на обуви! Маленькие кусочки ментальной маски остались на лице. А мне-то казалось, что я её всю ободрал! Ушло немало времени, чтобы избавиться от них. Когда я вернулся к столу, разговор уже шёл полным ходом.

— Я — смутьян, бунтарь и правдоруб, — вещал Никита. — За свои взгляды и пламенные речи был предан суду. Ежедневно меня мучали и пытали: не кормили, не давали спать, унижали. Но, как видите, муки плоти — ничто, если пред тобою стоят высокие цели.

— А это кто? — спросил Ромуальд, показывая на меня рукой.

— Это — Гриня Безымянный, — объяснил мой подельник. — Он организовал мой побег. А по жизни он — тать.

— Ага, раскаявшийся вор, — обрадовался держатель лавки. — Я ждал вас долгие годы. Два, если быть точным. Мои кураторы велели мне не терять оптимизма. Но как не утратить его, ежели я так надолго застрял в Соликамске? Жизнь моя совершенно заурядна и безрадостна.

— Вы — дворянин? — спросил Никита. — Нечасто в Совете встретишь аристократа.

— Я был изгнан, — произнёс Ромуальд трагическим голосом. — Изгнан из Петербурга. Выслан сюда, в Соликамск. Да, меня не отправили в казематы, но полицейский, что вёл моё дело, сообщил о распоряжении оттуда…

Наш благодетель пальцем указывал куда-то наверх.

— Каком распоряжении? — спросил я. Было очень любопытно.

— Всегда должен быть вид на острог! — воскликнул мужчина. — Верите ли⁈ Якобы, находиться тут, в изгнании, среди невежественных людей — уже милость. Милость императрицы. Зато не за забором.

— Печальная история, — вставил я.

— И за что⁈ — вопрошал продавец обуви. — За творчество! За стихи!

— Дикость какая…

— Желаете, я почитаю? — спросил Ромуальд. — Совершенно безобидные вирши… По судебному вердикту все копии и списки подлежали уничтожению. Но они ведь не могут уничтожить мою голову, так? Сейчас, сейчас…

Мужчина прокашлялся, лицо его обрело хулиганский вид. Он начал декламировать стихи, демонстрируя недюжинные театральные таланты:

Друзья, равнение налево!

Виляет жопой королева.

А где её покойный муж?

Но вместо траура — лишь туш.

Друзья, равняйтесь поздорову,

На нашу жирную корову,

Не англичанка, не германка,

И в сущности — не христианка…

Никита просиял и начал аплодировать. Смущённый Ромуальд изобразил поклон: выглядело это весьма артистично. Полученная информация с трудом помещалась в моей голове. Человека выслали в Соликамск за безобидные стихи! И, если быть честным, не очень и талантливые.

— Вы тут один? — спросил я.

— Семья покинула меня, — говорил продавец. — Это только в легендах жёны сопровождали декабристов десятилетиями.

— Супруга осталась в Петербурге?

— Нет, она поехала за мной. Вместе с детьми. Но этот скучный быт… Этот климат. Словом, они снялись и убыли, не прошло и года. О, через что мне пришлось пройти!

Рассказ становился всё более скучным. На столе был электрический чайник — из тех, что автоматически поддерживают температуру. Я уже дважды наполнил свою чашку. Какой благородный напиток! Пирог таял на глазах. Сочетание капусты и печени было очень удачным. Дворянин всё продолжал рассказывать про свои злоключения.

— Мне даже слуг запретили держать! — патетически воскликнул он. — Я был вынужден обучиться всему. Готовка, уборка, даже бухгалтерия — всё на мне. Эта ссылка видится мне страшнейшим наказанием.

— За решёткой похуже, — сказал я.

— О, я содержался целую неделю в камере, — произнёс Ромуальд. — В пыточных условиях! Кофе ежедневно подавали холодный, и без сахара. Сливки всегда были несвежими.

— А как вас пытали? — спросил я участливо. — Морили голодом? Били?

— Для начала у меня забрали мои кубинские сигары, — сказал обувщик. — После — вынудили довольствоваться прессой трёхдневной давности. И это в лучшем случае! В моей камере всегда был лёгкий сквозняк. А вид из окна? Бескрайняя Нева: что может действовать на дворянина более угнетающим образом⁈

— Нам нужно где-то спрятаться, — произнёс я. — Пока всё не уляжется. А потом…

— Не беспокойтесь! — возбуждённо перебил меня Ромуальд. — Оставайтесь здесь столько, сколько потребуется. Сюда никто не ходит… Я всеми брошен и покинут, абсолютно одинок.

— А клиенты? — спросил я.

— Ну разве что, — горько улыбнулся мужчина. — Да и то не каждый день.

— Дорогой друг Ромуальд, — сказал Никита, в пятый раз наполняя чашку чаем. — За время заточения я отвык от интеллигентных людей. Расскажите мне, какова сейчас общественно-политическая обстановка в России?

— Прошу прощения, что перебиваю, — вклинился я. — Но мне бы пойти отдыхать.

Ромуальд, не поворачиваясь в мою сторону, неопределённо махнул рукой вправо. Я вышел из гостиной в освещённый коридор, а они продолжили обсуждать политику, устройство России и мировую историю.

Справа была всего одна дверь, её я и открыл. Здесь оказалось две кровати: видимо, тут жили дети Ромуальда. Я сбросил с себя вещи и с наслаждением лёг на мягкий матрас, накрылся толстым одеялом. В этот миг, проваливаясь в сон, я был практически счастлив. Но всё это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.