Рыцарь Его Величества

Часть 30

Берн смотрит на мутное отражение на клинке своего старого меча. Он собирался расспросить южанина, откуда у него Дар Богов, но не успел. Городская стража прибежала на шум, и Берну пришлось убраться, чтобы остаться инкогнито. Он попытался запомнить детали в облике нападавшего в надежде, что это поможет выяснить, как именно погонщикам удаётся управлять хаграми и не быть съеденными. Позже он подумает над этим, и возможно даже найдёт того, кто сможет больше рассказать ему о местных. Но всё это потом, а сейчас Берну нужно спешить. Он наделал шума на рынке, так что стража в округе теперь будет начеку.

Он кутается плотнее в плащ и идёт быстрой поступью в храм. Его двери открыты для всех желающих. Нужно лишь сделать пожертвование на входе. Тут людно. Народ собирается самый разный. По одну сторону благородные господа обсуждают меж собой дела, с другой побираются нищие и беспризорники. Где-то между, прямо на ступенях, предприимчивые торговцы-лоточники продают воронье перо и соломенные куклы. Берн брезгливо смотрит на их нарисованные углём лица. Безделица вроде, а веет от них чем-то зловещим.

Две золотые монеты падают в глиняную миску сборщика. Дверь перед Берном любезно открывается. Он проходит внутрь в заполненный свечной копотью и гарью зал. Его тяжелые и грузные шаги тонут в гуле гонга. Служители культа и его поклонники, горожане, в несколько рядов восседают на каменном полу на коленях. В самом центре зала в окружении множества горящих свечей возвышается ещё один каменный тотем с чёрной птицей. Не такой гигантский, как тот, что снаружи над храмом, но производящий столь же сильное впечатление. Рядом с тотемом Берн видит того, кто читает проповедь. Молодой, смуглый и длинноволосый альфа движется почти бесшумно по кругу, бархатным голосом вещая, чем привлекателен культ, и какие силы даёт Ворон тем, кто его почитает. Проповедник одет в длинное чёрное расшитое золотом платье на южный манер, хотя в его привлекательных чертах угадывается западное происхождение. На вид он удивительно молод, возможно ровесник Дедрика или чуть старше. Народ, затаив дыхание, внимает ему.

Берн вглядывается в их лица. Они кажутся совершенно не в себе, точно одурманенные. Берн пытается понять в чём дело. Незаметно оглядывает стены и потолок, но ничего странного не замечает. Только из-за пламени десятков свечей тотем отбрасывает на пол множество колеблющихся теней. Если долго смотреть на них, то может показаться, что эти тени расползаются от тотема будто змеи. Берн не даёт фантазии разыграться и остаётся сосредоточенным.

Позади него появляются ещё прихожане и вынуждают его выйти из тени. Чтобы не обращать на себя внимание, он вынужден сесть вместе с остальными, уложив ножны себе на колени. Так обзор становится чуть уже, однако Берн сосредотачивает внимание на проповеднике. Перешёптывающиеся горожанки за спиной называют его Гайдин, и у Берна холод пробегает по спине. Он помнит, что говорил ему старик из храма в горах. Гайдин — один из главных служителей культа. Под воротом платья Берн замечает начертанные знаки луны и перевёрнутого человека. Задумывается, где мог прежде видеть их. Потом поднимает глаза и встречается с Гайдином взглядом. Тот улыбается ему как старому другу. Кивает едва заметно.

— Оставьте свои сомнения, — произносит Гайдин словно бы именно для Берна. — Из сомнений рождается вина, из вины — боль. Боль отбирает ваши силы. Есть иной путь всё исправить. Ворон смотрит сквозь миры и видит многое. Он позволит вам заглянуть туда, где вам хочется оказаться. Просто доверьтесь ему...

В ушах Берна слышится звон, глаза слезятся. Должно быть, он надышался дымом. Он трёт глаза, но ему становится только хуже. В конце концов, он просто проваливается в темноту. Долго лежит, ощущая холодный шершавый камень под собой. Что-то невесомое точечно касается его лица и тут же пропадает, будто назойливая муха. Берн морщится и даже пытается смахнуть её, но его руки слишком тяжелы, чтобы оторвать их от земли.

Вдруг горячее дыхание обдаёт его лицо. Он ощущает кислый запах, слышит беспокойное фырканье. Он с удивлением открывает глаза и обнаруживает перед собой оленью морду. Огромные тёмные глаза, в которых кажется поместилось всё северное небо целиком, с укором смотрят на него.

— Проснулся? — спрашивает его олень голосом Одетты. Берн оказывается слишком обескуражен, чтобы ответить. Он пытается подняться, и понимает с замиранием сердца, что говорит с ним вовсе не олень, а сама Одетта, сидящая у оленя на спине.

— Душа моя... — произносит Берн и тянется к жене. Та улыбается в ответ.

Они сливаются в объятиях крепких и долгожданных. Берн, заливаясь горячими слезами, целует беспорядочно маленькое лицо Одетты, её руки, вьющиеся пряди волос. Он ревёт точно медведь-шатун, но Одетта только смиренно улыбается в ответ и гладит его по голове.

— Я так тосковал, — шепчет Берн, гладя изящную руку.

— Я знаю, — кивает Одетта, грустно улыбаясь.

Берн смотрит на неё долго-долго, опять и опять касается губами ладоней. Пока наконец не осознаёт, что перед ним вовсе не Одетта.

— Ты мне снишься, так? — глотая горькое разочарование, констатирует он.

Жена не отвечает, лишь отворачивается к горизонту, где в небе играет разными цветами северное сияние. Только сейчас Берн обращает внимание на то, где находится. Оглядывается и видит простирающуюся во все стороны тундру.

— Почему мы здесь? — растерянно спрашивает он, оглядываясь на Одетту. Та, отпустив поводья, прячет руки в рукава и улыбается.

— Потому что тебе нужны ответы, — её голос звучит даже немного игриво. Берн хмурится.

— Здесь я смогу найти их?

— Если будешь топтаться на одном месте, то вряд ли, — Одетта слегка склоняет голову и кивает на упавшие на землю поводья. — Он уже поживился тут всем, чем мог, пока мы тебя ждали.

Берн оглядывается и видит на соседних камнях следы объеденного оленем лишайника. Альфе хочется спросить, как долго они ждали его, и почему не разбудили, но вместо этого он берёт поводья и тянет оленя за собой. Он идёт туда, куда ему кажется правильным, где нет следов, а камни всё ещё серебристого цвета. Он осознаёт, что всё происходящее — это сон, и его переполняют два сильных противоречивых чувства. С одной стороны, Берну нужно выяснить, в чём секрет погонщиков. С другой, он понимает, что как только сделает это, будет вынужден проснуться, а расставаться с Одеттой вновь ему совсем не хочется.

— Эта прогулка не будет длиться вечно, — будто слыша его мысли, мягко замечает Одетта. Берн тяжело вздыхает.

— Ты знаешь, как погонщики управляют хаграми? — спрашивает он, хотя и не надеется услышать прямой ответ. Жена к его удивлению кивает.

— И ты тоже знаешь, — добавляет она в ответ на удивлённый взгляд. — Подумай, что общего у храма Ворона и этого места.

— Темнота? — предполагает Берн неуверенно. Одетта с улыбкой снова кивает.

— Знаки, на запястье погонщика, напавшего на тебя на рынке, и знаки на шее Гайдина... ты знаешь, что они собой представляют.

— Чёрная магия... — опустив взгляд, произносит Берн. — То, о чём говорил, служитель с горы Мэйн. Они управляют разумом с помощью запрещённых заклинаний. Но как их остановить?

Он смотрит на Одетту, но та лишь пожимает плечами.

— Прости, — шепчет она печально. — Уверена, ты найдёшь способ.

Берн кивает, а затем подходит к жене и касается её живота.

— Это ты меня прости. За всё.

— Терра и Авва позаботились и обо мне, и о нашем нерождённом сыне, — отвечает Одетта, накрывая его ладонь своей. — С новой весной мы переродимся и будем жить. Не печалься о нас. И не стыдись своих поступков передо мной.

— То, что было у меня с ними, это... — Берн осекается, не зная, как продолжить. Жена качает головой.

— Найди Лабберту, Берн. А в остальном, поступай так, как велит тебе совесть. Большего я от тебя требовать не вправе.

Берн чувствует, как образ жены становится всё более расплывчатым. Вскоре исчезает и тундра, и северное сияние. Он возвращается в душный зал, сотрясаемый время от времени ударами гонга. Люди вокруг него начинают подниматься, и он спешит вслед за ними. Он чувствует на себе взгляд Гайдина и старательнее прячет под капюшоном лицо.