Сны на студёном ветру

Морской протест

У высших приматов почти не бывает постыдных тайн.

Николаю Пугачёву тоже нечего было скрывать до самого последнего времени.

Большую часть пути Коля просидел в шлюпке с рюкзаком за спиной, ожидая команды «Оставить судно!». Порой поднимался на капитанский мостик, чтобы поискать Землю Санникова или дать рулевому дельный совет.

После Хатанги мореходы переживали синдром постпохмельного бодрячества: похохатывая, подкрашивали киноварью пожарный инвентарь.

Николай самозабвенно снимал копию с заявления о морском протесте:

Постучали по железу.

— Да-да, — пробормотал Николай.

Стук продолжался, усиливался. Послышался сиплый бессвязный шепоток.

— Валентин… Валя, пусти… Ты не один, ты с женщиной?

Коля отворил кубрик. На пороге сконфуженно улыбался и прятал мокрые глаза пожилой невысокий простолюдин в ермолке, аргабасовой поддёвке и фетровых валенках.

— Тут нет никаких Валентинов, милостивый государь. Вы пьяны. Как Вы сюда попали?

Николай не успел захлопнуть дверь, как в неё забарабанили снова.

— Да Вы отдаёте себе отчёт, чьё именно терпение Вы испытываете? Со мной, поймите меня правильно, считается капитан, — отчеканил Николай, считая вопрос исчерпанным.

Четверть часа спустя непрошеный гость высадил дверь.

— Погорельцы мы… А ты, матушка, девка али баба? — захрипел он и укоризненно покачал пегими бакенбардами. — Пошто ж тогда не носишь платок?

Мир, такими трудами приведённый в образцовый порядок, рухнул.

Оскорблённый Николай Пугачёв барсом бросился на незнакомца, повалил, в считанные секунды крест-накрест перевязал подштанниками Жени Силкина и, задыхаясь от гнева, поволок на палубу юта.

— Не лапай, аки мизгирь. Не трожь гузно, килу, — отбрыкивался погорелец.

Николай прокантовал тело мимо мусорных бачков и превалил за борт.

Вспышка постпохмельного бодрячества на корабле медленно сходила на нет и замещалась мрачноватой подозрительностью. Отёкшие мореманы сбивались в группы по интересам и сварливо сводили счёты: кто чью поллитровку давеча опустошил и куда потом девалась вторая. С пеной у рта носился по кубрикам Старик Женя и в поисках собственных подштанников сдёргивал брюки с ошеломлённых друзей.

Коля перепрятался с юта на бак и до самой потух-зари студил голову встречным ветром.

Моросил дождь. Вода потемнела, отражая облака то средневековым серебром, то бронзой бронзового же века.

Поступило штормовое предупреждение.

Вопреки непреодолимым силам природы, «Толя Комар» прыгал с волны на волну, словно по ступеням исполинской пирамиды, в вершине которой был сам Северный Полюс.