Сны на студёном ветру

Американский мальчик

Маму наградили путёвкой в дом отдыха «Жигули», что под городом Горьким, ныне Нижним Новгородом. Путёвку выделил профсоюз за символические деньги, отметив успехи Зинаиды Андреевны на бухгалтерском поприще.

На прощание мама выскоблила полы и напекла эмалированный таз пирожков с распространённой начинкой.

Оставленный на произвол судьбы, Коленька приуныл, потух. Быт потерял своеобразие. Бородатая бабушка, так и не принявшая Советскую власть, гадала при свече на червонного офицера, а сестрёнка Таня, обмирая, мерила поверх фуфайки холщовый бюстгальтер.

Коля отковыривал верхний пирог и уносил его в лес, который начинался неподалёку. Незаметно лес становился бором. Пружинили под сандалетами шишки. Кое-где из папоротников высовывались поганки. Крепкоголовые дятлы махратили сухостой. Гудели не от мира сего корабельные сосны. Сипели шершни. Муравьи, помалкивая, волочили в нору тело дворового пса.

В тазу показалось заплесневелое донышко. Да и сами пирожки уже были не те. Они лишились своих пищевых свойств. Почистив веточкой споры бактерий, Коля грыз тесто с упорством единоличника, не допускающего в своём обиходе утрат и порчи.

Однажды мама вернулась. Мальчик узнал эту новость от диких мужиков, прибежавших за ним с граблями в глубину леса.

Мама была весёлая и красивая. Она разворачивала подарки: казённые вилки и термос с волшебными птицами. Подобные термосы стояли в каждой второй землянке, обозначая достаток.

Бабушка осталась без сувенира, она ещё сильнее невзлюбила большевиков. Сестра получила книгу «Возделывать гречиху выгодно», а Николай — школьную форму.

Китель был безупречен. Фуражка — роскошна. Брюки вызывали смятение. Они были короткими, до колен.

Такой колючей обновкой в Нечерноземье ещё никто не владел.

Улыбчивым осенним утречком Коля маршировал к источнику устных знаний, чтоб не иметь нареканий по учёбе и поведению. То и дело скашивая глаза, он изумлялся значительности собственной тени. Форма определяла содержание: рядом с мальчиком, повторяя его манёвры, плыл по песку моряк. Моряк раскачивался, а ступив ненароком в куриный помёт, плевал за борт.

— Боцман Дзюба! — вскрикивал мореход.

Школа-четырёхлетка помещалась под крышей Дома советской культуры и занимала малую его часть. На деревянном крыльце спозаранку волновался кое-какой учёный народец. Два матёрых старшеклассника, два Петрована, били нижестоящим прохладительные щелбаны.

Явление щеголеватого юного человека внесло в трепет академической жизни недоумённую паузу. Стало слышно, как на скотном дворе ключник в сердцах упрекает нравную лошадь:

— Балерина ты, а не конь. Есть ничего не ешь, да и работать не хочешь.

— Мериканский мальчик! Мериканский мальчик! — разом возопили дети, обступая новенького.

Вскоре китель был лишён знаков отличия, а фуражка повержена в прах.

Догадливый мордвин Васёк довершил идейный разгром бывшего флотского. Тая испуг, он прокрался стыла и внезапно, что есть силы, дёрнул вниз злополучные шорты. Стрельнули врассыпную костяные пуговицы, предав гласности бледный Колюшкин петушок.

С тех пор минуло несколько десятков лет. Преобразилась природа.

Упомянутый Васёк стал известным в республике прапорщиком, орденоносцем.

Оба Петрована прославились работой в потребкооперации, а в Доме культуры по пятницам собираются лесбиянки.

Лишь в судьбе Николая Осиповича Пугачёва ровным счётом ничего не случилось. Он где-то бортничает или заготавливает пеньку. Раз в год, по весне, на коммунистическом субботнике, благоустраивает территорию: подбирает с мокрой земли клочья газет и стекло, побитое сволочью. Пыжится солнышко. Наяривает оркестр. Расстворяясь в бессмыслице коллективного труда, Николай испытывает душевный комфорт.

А опороченную форму, школьную форму капитана дальнего плавания, бабушка продала с рук на городской ярмарке, и её стал донашивать другой несчастный ребёнок.