Сны на студёном ветру

Курдайский маяк

Я возвращаюсь к ней в своих эротических снах.

… Ночь затаилась у крыльца зверпромхоза и подслушивает, как звенят от мороза резиновые мои сапоги. Украдкой промокаю рукавом нос и наклоняюсь к её щеке, татуированной тремя вертикальными линиями. Согреваю дыханием. Поправляю тёмную прядь, выбившуюся из под свадебного головного убора.

Целую. Как смутно и неистово хочется её тела.

Одежды, будто расчитаные на процедуру продолжения рода в ненастье, вдруг расступаются слой за слоем. Помедлив, приотворяется плоть. Ощущая радость находки, пронзаю сокровенную суть невесты моря и заполняю её каждую клетку. Какое пламя бушует внутри этой ледяной женщины…

И мы взлетаем над строкою как над страной где всё возможно погорячась неосторожно пусть за ценой не постояли и потому билет недёшев как будто аэрокорабль в червонном золоте исполнен…

Чуть слышно опадает дверь. Пряча взгляд, выступает продрогший хозяин стойбища.

Я прижимаю к груди пылающее лицо спутницы моей страсти.

Старик посапывает, олицетворяя органы судопроизводства.

Эхо далёкого маяка кромсает сентябрьское небо на угодья для лагерей усиленного режима. Одиноко полоскам света в этой бездонной вечности. Они пульсируют вверх, к подслеповато прищурившейся Луне.

Скрипят первым снегом путники, марширующие к Златокипящей Мангазее в горле реки Таз. В конце концов туда ведёт всякий след. Старатели обмирают на ходу, чтобы сберечь азарт и видят себя напоследок в отчей яранге. Огонь жирника мигает, трепетно освещая меховые стены полога.

Держится молодцом дежурный зюйд-вест. Он хлещет по стеклу обрывками проводов и, собрав в пригоршню сосульки, швыряет их в бороду непрошеного свидетеля.

— Говорил им, блядям: «Не продавайте Аляску», — возвращается издалека сиволапый старец. — Теперь вот Россию из последних сил берегу. За вами которую ночь… Не обращайте внимания.

Проходят годы караваном порожних каравелл да по скользкой воде, да вдоль матёрого берега.

Насидитесь ещё в бочке с мочёными яблоками, убаюканные плеском влаги и мерным покачиванием судна.

Владейте ж друг другом, пока не поздно. Встречайте зарю!

… Молчим, опустошённые и выстуженные. Переобувшись уходим.

Навстречу, из переулка имени Шверника, звенит колокольцем неведомый зверь, движимый паром. Лохмат, тяжёл настырный зверь, он мокрой варежке подобен. Дородная всадница в камлейке, расписанной инеем, что-то советует нам на ходу на языке луораветлян.

— Надо оленя резать, кровью руки греть, — шёпотом переводит моя милая, сестра Солнца.

— Взял он саблю, взял он остру. И зарезал сам себя-а-а… — пою я вослед, но заповедь предков позёмкой относится в сторону и разбрасывается по запертым на щеколду дворам.