Сны на студёном ветру

Дрейф — XXXV

Как ни юли, хлюзда на правду выйдет: отбомбилась прямой наводкой стратегическая авиация майских гроз, посекли базарную площадь осколки величиной с боб, и в местечке N относительно навсегда воцарилось лето.

Выходить на добрые люди в пимах сделалось совершенно затруднительно. Солёные крупной солью ступни Фёдора Кормилкина-Ядне вспотели естественным образом, что, строго говоря, стало препятствовать легальному бизнесу в мелкотравчатом значении этого сочетания слов.

В родных пенатах Федя обретался нагишом, а уж босиком-то во всяком случае. Тяжёлой размеренной поступью вышедшего в тираж донора бобровой струи шастал он по замкнутому пространству своего ателье, поддерживая порядок, раз и навсегда установленный с тёмной целью: верноподданнически вылизывал паркет, пылесосил пресную суть инкунабул с академическим клеймом, морил моль на неказистом генеалогическом древе в стандартных рамках (землемеры, слуги Отечества по материнской линии, были запечатлены в полный рост на фоне пальмы и все до единого обуты в качественно просушенные пимы с калошами, а урод семьи — комиссар в пыльном шлеме — мало того, позировал с запасными пимами, по-походному перекинутыми через плечо).

Уж не эту ли самую обувь эксплуатировал Фёдор при хождениях в народ с ярковыраженным коммерческим содержанием?

Федя располагал бивак под сенью гуттаперчивого киоска, распространяющего обнадёживающие слухи да календарики особого рода, и с лотка пропагандировал ломкие картонные спички и сигареты пятого класса «Б» без фильтра. Примерно тем же ассортиментом прославилась добрая треть списочного состава местечка N, бывшей ударной стройки: в сомкнутом ряду млели подслеповатые родители корабелов, за ними — от горшка пол-вершка грядущие корабелы, побывавшие в употреблении пролетарии коммунальных служб, вставший на путь исправления экспартактив да учителя родной речи, потерявшие нравственные ориентиры. Пятнистый румянец выдавал бушующее в них вожделение разницы между оптовой и розничной ценами на приоритеты повседневного спроса.

Как-то повелось в нашем заповедном краю, что при симметричном по качеству и номиналу продукте, акт купли-продажи совершается в воспитательном восторге по национальному признаку: хохол предпочитает отовариваться у хохла, а цыган — у цыгана же. В этом смысле у Феди не было претензий к собственному облику: преклонные лета да самоотверженный труд обкатали горемыку до уровня элементарных частиц. После коротких сомнений признавали Федю за своего и командировочные негроиды, и пленные шведы, и черемисы горные, и чуваши.

Путал все карты с минуты на минуту крепчавший специфический запах. Первыми отколыхнулись недотроги, знающие толк в чувственных удовольствиях. следом — умницы, а потом мастеровые и прочие. Лишь кольский мещанин Максим Герасимов, ленясь, сибаритствуя, но терпя неимоверные лишения, отбывал рядом с Фёдором часы пик.

Хуже того, отворотила нос постоянная клиентура, а закадычный курильщик Игорёк-Полтора Ивана с досады вообще перестал пускать из ноздрей смог под наблюдением экстрасенса.

Шутки шутками, а оставалось одно: ложиться и угасать в прцессе эволюции, как свеча на ветру.

Ни шатко, ни валко запрягал своего мерина мысли Кормилкин-Ядне, да оборотисто ездил. А чего и думать-то было, когда в киоск завезли соломенные сандалеты римских патрициев, преследовавших христиан?

На скорую руку загрунтовал Федя археологические пимы на фамильных портретах, а сверху с похвальным сходством воспроизвёл упомянутые сандалии. После чего, хрустя банкнотами с опрохвостившейся символикой, аллюром «три креста» прискакал к казённому дому.

На двери киоска висел раскуроченный замок с секретными комбинациями Случившийся Матвей Герасимович почесал спину о плевательницу и единым духом поведал вести: киоскёр Вика вместо того чтобы экономить по мелочам копя деньги к старости сошлась во временное пользование с цветным парнем Игорёк-Полтора Ивана бросив курить добром не кончил стал попивать и не раз бывало что в гневе наносил себе увечья в трезвом же виде был к себе добр учтив ласков экстрасенс Жгутиков послал ячмени по фотографии в адрес известной персоны переполошив воинов репрессивного аппарата которые выстроившись в каре ожидают распоряжений своих начальников а сандалеты чуть не забыл расхватали на корм скоту так называемые лопари с близлежащего становища…

Фёдор Кормилкин-Ядне вздрогнул, снял уютную шапочку и перекрестился…

По сухим косогорам и межам, по песчаным и каменистым остаткам проезжих дорог стлался дым. Потрескивал декоративный кустарник, пылали скопления невесомых тополиных семян, а меж очагами огня пробивалась в Мангазею противоречивыми курсами уцелевшая братва: домовые сверчки, скарабеи, солдатики, мучной хрущак, медляк широкогрудый, ветчинный кожеед, ребристый рагий, красная лептура, и длинноусый серый дровосек, пахучий древоточец, уховёртка, свиная вошь и ласточковый клоп…

Воротясь домой, Фёдор чрезвычайно опасной бритвой обкарнал портреты пращуров на три четверти, а затем, не пикнув, то же самое сотворил с собой. И хватит об этом!!!