Сны на студёном ветру

Ваятель Бакланец да ювелир Валентин

Скульптор Бакланец есть представитель творческой интеллигенции края в первом поколении. А в остальных коленах был плотью от плоти трудящихся масс не без влияния крови дружинников Эрика Рыжего и белоглазой чуди.

В годину испытаний рванул тельняшку на груди конопатый Колян в самом пекле. За боевой цвет волос, за основательный характер был выделен он из сопливых сирот и взят на борт вспомогательного судна с испытательным сроком. Не посрамил морской фамилии юнга-зуёк, расчётливой стрельбой прямой наводкой вдребезги изумляя временного супостата.

Выйдя в запас, по инерции истреблял мохнатого зверя, промышлял треску, подкапывал золотой корень, но счастья не знал.

Присмотрев домик, Николай осел на отшибе посёлка старателей, терзавших недра на предмет урановых руд. При лютом режиме остепенился, продолжил род, а званием скульптора поясных портретов дал применение разом и твёрдой руке, и толковому глазомеру, и внутреннему музыкальному слуху. Размашисто тесал камень, рубил кость и дерево, ковал железо для пластических рифм.

Жизнь проходила в лишениях и заботах.

Выйдя на пенсион, старик Бакланыч в доверительной приватной беседе печатью с гербом нахлестал морду постному чиновнику союза окрестных художников и ощутил себя, наконец-то, бесправным гражданином Вселенной.

Пришла пора браться за сокровенное дело.

В вечных льдах отыскал старик заначенный айсберг. Пять километров длиной, километр в поперечнике. Засучив рукава камлеи из тюленьих кишок, беззаветный труженник поплевал на ладони, помянул Богородицу и, не мешкая, окунулся в изнурительное приключение.

В сырости и ознобе сновал на байдаре по периметру монолита. Где долотом, где кувалдой обкалывал, а где и горячечным утробным дыханием добивался задуманных форм. Даже осколки не пропадали втуне, и им успевал мастер походя придавать законченный вид. Сценки из крестьянского быта, портреты вожаков уходили в свободное плавание, внимая прихотливым течениям и господствующим ветрам. Признавали за образец реалистическую манеру Бакланыча и на Груманте, и у заповедной Баффиновой Земли. И в тёплых морях нет-нет да и пропарывал брюхо прогулочный лайнер о настырную физиономию какого-нибудь непотопляемого идеолога партии!

Слава о таинственном мастере гуляла по побережью.

Спустя годы каторжного труда замысел вчерне был воплощён. Оставалось пригладить шероховатости, уточнить неразвитые детали орнамента. Тут то ли разленился творец, то ли держал паузу перед завершающим восклицательным знаком…

Тем не менее прямо по центру пролива отчасти угрожал проходящим в караване судам, отчасти приветствовал их исполин. Дон Кихот поверженный! Лёжа на боку лицом к бухте в пух и прах разбитый былинный герой грыз семечки, а обломком копья почёсывал ушибленную спину. В измождённом страданиями лице читалось даже некоторое удовлетворение происшествием и недвусмысленный вопрос: «Ну и что же дальше?»

— Не разделяю масштаба, Николай Тимофеевич. Неужто Вам вкус изменил? — подначивал автора Валентин, почитаемый ученик, терпеливый сосед, но въедливый критик творческого наследия.

— Эх, Валюха, не спал ты на соломе… Не питали тебя щами добрыми, бараниной, пирогами рыбными, кашей! — торжествовал Николай Тимофеевич. — Вообрази… Описывает орбиту советский спутник, дурью мается аэронавт. Покушав из тюбика зубную пасту, бросит лётчик ленивый взгляд на опаскуженную планету… Так и есть, всё то же самое. Разбой, убожество, шоу-бизнес. И вдруг в высоких широтах полыхнёт нездешним сиянием кристальной прозрачности рыцарь. Должны и обязаны зауважать друг друга два странника, два изгоя. Волнуется невольник службы, а невольник чести как бы улыбнётся ему приободрительно и как бы скажет глазами: «… всё это, товарищ майор. Главное не горбиться!» И то верно, — повеселеет аэронавт. — Чего мне терять-то? Пусть присылают из Центра дюжину пива для обтирания благородных контактов, двухместный скафандр и отважную испытательницу, хоть и с небольшим физическим недостатком!!!

Контуженный ядами злокачественных уз Гименея, Валентин чурался рискованных шуток мудрого наставника. Более того, и в производственной сфере избегал изображать в материале чьи-то гениталии, а на алименты зарабатывал ремеслом ювелира: сочинял из пёстрой проволоки элегантные кольца для кисейных барышень и ремешки для часов с брелоками для обрусевших клиентов.

Давно уж коробило Валю от всех этих па-де-де, ханжеской учтивости и гонораров в твёрдой валюте. Желалось приволочь со двора комель окаменевшего дерева и посредством алмазного инструмента…

День начинал Валентин с кормления жмыхом и сухой молочной смесью меньших наших братьев. Оделял тёплым бельём прохожих, исцелял порченых… К ночи же, совершенно разбитый и поруганный, плёл наощупь ненавистные кольца, перстни, колье, диадемы.

Не раз, не два захаживал озадаченный Бакланыч под убедительными предлогами. Чуял мастер полуфигур, чуял наверняка тлеющий в ювелире талант монументалиста. Допустим, ревновал его к теме Рыцаря Печального Образа. Наблюдая, как Валентин ставит клизму прихворнувшему ёжику или выкусывает блох и клещей у вертлявой Жучки, старик с облегчением вздыхал: «Ну, Валюха, светлая голова… Цены ты себе не знаешь. Какой интерпретатор Дульсинеи, того же Санчо Пансы в тебе маринуется!»

Сам-то Бакланыч вставал с первыми петухами, со вторыми — подбирал на тальянке «Лунную сонату», а с третьими — раскланивался с завсегдатаями на овощном рынке. Здесь маэстро пополнял сусеки и обретал душевный покой в братании с простыми людьми, невольными подонками общества.

— Неужели не слыхали? Разрешил-таки президент, в порядке исключения, оставлять в некоторых областях социализм для пенсионеров, многодетных семей и инвалидов! — собирал возле себя толпу опустившийся киномеханик Надёжкин (сучка какая-то его сглазила) и тут же заносил в поимённый список любого желающего.

— Что? Работать на дядю? Сейчас не те времена! Теперь не бьют за катание яиц в кармане в Страстную пятницу! — хорохорился у бочки с квасом анонимный правозащитник.

Средь суеты и пустых хлопот понуро застыл долговязый истощённый чужестранец в парше и проказе и, стесняясь, продавал на вес деревенскую колбасу из китового мяса.

Влекомый состраданием, ваятель отведал ломтик лакомства на соль и перец. Познав остаточною стоимость, поспешил домой за бумажником.

— Бери, Валентин. Сейчас таких цен нету… — подговаривал Бакланыч ученика, экономящего на питании.

Смеркалось. На модели вечного двигателя с уклоном в самогоноварение подшивал валенки босой полуопальный бард Полубаранов-старшой. За липким стеклом литровой банки трепетал светлячок. Раскрашенная акварелью курица клевала ириски. В сенях плясали у костра татуированные с ног до головы глухонемые корейцы.

«В чём-то они правы, — устало прозревал Валентин. — Вслух любить истеричку отвлекая её от процесса зачатия астропрогноза если фазы Луны не совпали с намереньем Марса пусть сжигают на площади лишь бы вещими снами целовал я ступню твою пыльную земноводная Флора в наготе невесомая а лицом так знакома ни забыть ни узнать невозможно…»

— Валя, ты ещё не ел колбасу? — расколол хрупкую ауру мастерской тающий на глазах скульптор. — Не ешь, Валентин. Она отравлена. Я икаю при великой вялости в членах и беспрецедентном раскаянии. Проклятый негоциант!

Валентин бросил рассеянный взгляд на забытый промасленный свёрток.

— А много ль Вы скушали, Николай Тимофеевич? — спросил он с участием.

— Валя, шесть килограммов!!! — заголосил ваятель Бакланец и, посчитав пульс, обрушился без чувств на банджо полуопального барда.