Союз, заключенный в Аду

Глава 20

Молчание не благодетель. Особенно когда ты виноват в том, что с тобой не разговаривают. Последние два дня прошли так: мы молча вернулись на остров, Гидеон молча отправил мне напоминание в календаре о полете в Чикаго, мы молча сели в самолет. Это то, что было снаружи, а внутри я сходила с ума. Я не могла плакать, жалея себя, потому что вина лежала на мне, но и мне не хватало духа попросить прощения у Гидеона. Я сама завела себя в такую ситуацию, как бы ни пыталась оправдаться любопытством. Я разрушила то зернышко доверия, которое только-только начинало зарождаться межу мной и Гидеоном.

Браво, Аврора.

Возможно, Оран был прав, и мне суждено уничтожать все в своей жизни? Однажды он рассказал, как вместе с отцом видел, как их люди расстреляли молодого паренька и его дядю, посмевших напасть на его наследную задницу. Это был его «подарок» на мой день рождения – узнать, что мой будущий муж, берущий меня силой с четырнадцати лет, наблюдал, как единственные мои спасители погибли. Он сказал, что я повинна в их смерти. В день годовщины убийства Ромы и Николая Оран посмел присоединиться к моей семье и положить цветы на их могилы. На могилы, которых не было бы, если бы не его семья.

В России многие украшают надгробия фотографиями усопших, и я хотела сделать так же для Ромы. Хотела, приходя поговорить с моим прекраснейшим старшим братишкой, вспоминать, каким он был красивым. У Ромы тоже были светлые волосы, идеальный нос с легкой горбинкой из-за неудачного падения с велосипеда много лет назад, зеленовато-золотистые глаза, как у мамы, но самой любимой частью на лице брата были веснушки, россыпью покрывавшие его нос и щеки. Он часто ворчал, что они делают его не грозным, как подобает мафиози, а милым, и был прав.

Мой милый, достойнейший, храбрый, преданный братик. Самый лучший во всем мире.

Дядю Николая похоронили рядом с Ромой. Ему цветы приношу только я. У Николая не было собственной семьи, а отец запретил маме навещать его. Папа злился на него, считая, что Коля повинен в смерти Ромы, хотя он делал все, чтобы этого не произошло.

Может быть, я настолько сгнила изнутри, что чернота выползает и убивает даже самое хорошее в моей жизни? Знаю, что мы не говорили с Гидеоном всего несколько дней, но я чувствую, что подвела его. Я заслуживаю остаться одной до конца своих дней, чтобы больше никто не пострадал.

Так считает здравая часть моего мозга, но вторая, эгоистичная и нуждающаяся в ком-то рядом, заставляет меня включить телефон. Я не брала его в руки несколько дней, а теперь нуждаюсь услышать чей-нибудь голос. Вдруг мне звонили родители. Разблокировав телефон, действительно вижу несколько пропущенных вызовов от мамы и даже папы. Но мой взгляд зацепляется за СМС от Юли. Открываю его и читаю:

«Я беременна от этого сукиного сына. Он пока не знает, но мне не выбраться из дома к врачу без его ведома. Нужна помощь».

Перечитав сообщение несколько раз, чувствую, как по спине ползет холодок. Сообщение отправлено два дня назад.

– Черт! – ругаюсь я, закусив нижнюю.

На языке появляется металлический привкус, когда я набираю Юлю. Первые три раза меня перекидывает на голосовую почту, и я не могу избавиться от паршивого предчувствия. Тогда решаюсь позвонить маме. Владимиру стоит набирать в последнюю очередь. За неуважение к пахану мои родители могут пострадать, а если он догадается, что что-то не так, то Юле влетит и от него, и от ее мужа.

Мама отвечает почти сразу:

– Аврора, Боже мой, почему ты не брала трубку?

Опешив от ее эмоциональности, забываю, зачем вообще ей звоню. Юля. Да, точно.

– Мама, привет, – спокойно и вежливо здороваюсь я. – Я пыталась дозвониться до Юли, но она не отвечает. Я скоро возвращаюсь в Чикаго, и мы договорились посетить театр, хотела уточнить детали.

Мой голос не дрогнул. Когда годами врешь близким, у тебя появляется иммунитет. Ты больше не боишься быть пойманной, а просто плетешь сети лжи глубже и крепче.

Но в отличие от меня мама, кажется, плачет. Слышу всхлип, и, сглотнув ком, спрашиваю:

– Мама, что не так?

– О, дорогая! – мама срывается на тихий плач. Скорее всего, она одна. При других она бы не решилась проявить столь откровенную слабость. – Юлю нашли прошлой ночью мертвой. Сергей сказал, что произошла остановка сердце. Мне очень жаль, Аврора.

Мертва. Юля умерла…

– Нет… – бормочу я, не узнавая собственный голос. Он звучит будто издалека. – Она была здорова!

И беременна. И хотела избавиться от ребенка, а я не помогла. Боже мой, Юли больше нет. Пальцы едва удерживают телефон. Ничего не могу ни сказать, ни спросить. «Мертва, мертва, мертва!» – звучит в голове.

– Похороны завтра, ты придешь? – продолжает мама, проигнорировав мой комментарий.

– Я… – пытаюсь ответить, но язык не слушается, – да, мы… я… я буду.

Больше ничего не сказав, отключаюсь и падаю на кровать. Я словно нахожусь не в своем теле и просто смотрю на все со стороны. Перед глазами пролетают все годы, что я была знакома с Юлей. Наше секретное место в ее доме. Попытка приготовить печенье на Новый год, из-за которого родители чуть не сломали зубы. Я отчетливо помню ее шелковистые черные волосы и синие, как океан, глаза. В моей голове Юля навсегда останется улыбчивой и волевой девушкой, не той сломленной, уставшей от самой жизни.

А что, если…? Резко поднимаюсь на ноги, прокручивая в голове нашу последнюю встречу с Юлей. Были ли у нее видимые раны, которые она могла нанести сама себя? Говорила ли что-то такое, что должно было меня насторожить? Она была пьяна, и я просто помогла спрятать последствия, так и не поговорив с ней.

Я ужасный человек, не говорю уже о том, какая я подруга. Юля нуждалась во мне, а что сделала я? Сначала вытирала собственные слюни, а потом забылась с Гидеоном. Как можно быть такой эгоисткой?

Юля не могла умереть от глупой остановки сердца. В детстве она занималась спортом и проходила обследования каждые полгода. Если бы у нее были проблемы с сердцем, она бы об этом знала.

– Не верю… – схватившись за голову, повторяю. – Не верю.

***

Ночь прошла как в тумане. Я ни разу не сомкнула глаз, вспоминая Юлю и ломая голову, что с ней случилось. Когда покупала новый гардероб, надеялась, что черное платье мне пригодится только для похорон Конала, на которые бы я пришла даже без приглашения и плюнула в его могилу. Я не планировала идти на кладбище, чтобы увидеть, как мою подругу кладут в глубокую и холодную яму.

Забрав волосы в пучок, плескаю воду на лицу, пытаясь привести себя в чувства. На макияж у меня нет сил, и плевать, что скажет мама. Я замужем, это больше не ее дело. Я готова, только кое-что не продумала: как мне добраться до кладбища. Такси подошло бы, но я понятия не имею, как его вызвать.

– Боже мой, какой абсурд! – нервно смеюсь, выходя из комнаты.

Наверное, могу попросить кого-нибудь из моих охранников. Идя по коридору, бросаю взгляд на комнату Гидеона. Дверь плотно заперта, и я ускоряю шаг, дабы не встретиться с ним лицом к лицу. Не сегодня.

На первом этаже нахожу Роя, и он соглашается отвезти меня. Чикаго утопает в дождях, словно знает, что сегодня печальный день. Автомобиль заезжает в Хилсайд. Юлю решили похоронить на кладбище Маунт-Кармел. Ее родители – редкие представители католиков в Братве. Обычно члены синдиката не особо верующие, как моя семья, протестанты или православные.

Рой останавливается на парковке кладбища, помогает мне выбраться и протягивает зонтик. Вдалеке вижу небольшую горстку людей, позади которой стоит в два раза больше охранников. Без сомнений мне туда. Сделав глубокий вдох, неуверенным шагом ступаю вперед. Каблуки утопают в размякшей от дождя земле, будто не хотят меня пускать дальше. Легкие сводит, я не могу дышать. Щипаю себя, надеясь, что все это лишь сон. Хочу оказаться на яхте рядом с Гидеоном. Там было безмятежно и легко. Вернувшись в Чикаго, я почувствовала все тяжести воспоминаний, тайн и потерь. Город Ветров уже много лет пытается растоптать меня.

Рой по пятам идет за мной, ничего не говоря. Я устала от молчания и была бы рада, если бы он сказал хоть что-нибудь даже в такой момент. Оглядываюсь по сторонам, рассматривая надгробия и фамильные склепы. Была бы я здесь по другому поводу, обязательно посетила бы могилу Аль Капоне.

Мы подходим ближе, и я слышу плач и тихие перешептывания. Вижу, как мама Юли вытирает слезы, слушая священника, подходит к гробу из красного дерева и целует крышку. Ее глаза опухшие от плача. Владимир же держится холодно, и мне остается лишь надеяться, что он горюет и просто не хочет выглядеть слабым. Заметив меня, пахан кивает, подзывая подойти ближе. Рядом с Владимиром сидит муж Юли, и кровь в жилах закипает от ненависти. Сергей, этот низкорослый облысевший мужчина с необъятным животом, со скучающим видом смотрит по сторонам, почти засыпает, черт бы его побрал. Как бы мне хотелось, чтобы в гробу лежал этот сукин сын!

Не ищу взглядом родителей и занимаю свободное место возле Владимира. Гроб Юли закрытый. Значит ли это что-нибудь? Владимиру и Сергею есть что скрывать?

Священник не обременяет собравшихся долгой речью. Вскоре гроб опускают в могилу, и все родственники и знакомые Юли подходят к яме и, взяв по горстке земли, кидают вниз. Физически ощущаю, как болит сердце. Не могу подняться и совершить необходимый ритуал. Даже когда все отходят от могилы, продолжаю сидеть. Сергей практически убегает. Сверля взглядом его спину, прослеживаю, как он забирается в автомобиль и уезжает.

На кладбище воцаряется гнетущая тишина, в голове звенит гул из мыслей: «что если…?», «а вдруг…?», «как…?». И ни единого ответа, и, наверное, я их уже никогда не получу. Наверное, я задерживаю работников. Они ждут меня, но я не могу пошевелиться, приклеившись к стулу.

– Аврора, – слышу голос отца. – Ты идешь?

Качаю головой и выдавливаю:

– Мне нужна еще минута.

Сквозь шум дождя слышу отдаляющееся хлюпанье шагов.

Не знаю, сколько проходит времени. Кажется, секунду, а может, и вечность.

– Милая, – на плечо ложится маленькая ладошка, и я узнаю голос Нади, – пойдем вместе.

Моя гувернантка помогает мне подняться и отводит меня к могиле Юли. Тело противится, пытаюсь отделаться от Нади, но она оказывается неожиданно упертой. Не взглянув на нее, подчиняюсь, когда Надя берет мою ладонь и тянет к земле. Беру горстку и кидаю на гроб. Надя делает так же. Слезы, которые отказывались выходить наружу, проливаются на щеки. Зонтик падает на землю и уносится ветром, когда я бросаюсь Наде на шею. Ее руки прижимают меня к себе, и она отводит меня в сторону. Надя будто немного пошатывается из стороны в сторону. Мои слезы смешиваются с каплями дождя, падающими на ее ужасное платье, которое она носит уже лет семь. Гувернантка отводит меня к деревьям. Мы оказываемся под навесом из веток, и я отстраняюсь от Нади.

Но увиденное… Все тело парализует от ужаса.

Лицо Нади больше похоже на месиво. Один глаз заплыл и почти полностью закрылся, под вторым красуется огромный фиолетовый синяк. Губы разбиты, а нос накренен в сторону. Даже шея, слишком рано покрывшаяся морщинами, не осталась без внимания того, кто сотворил это с Надей. Ее кто-то душил, очень сильно. На шее Нади видны отпечатки пальцев и царапины от ногтей. На виске не хватает клока волос.

Моя рука тянется к ее опухшей скуле, и я осторожно касаюсь ее кожи. Надя вздрагивает и опускает глаза к земле.

– Кто это сделал?