Союз, заключенный в Аду

Глава 37

Аврора

Коннал пришел в сумерках, как настоящий демон.

Эйден закрывает меня спиной, словно это спасет от оружия руках ирландцев, уже хищно поглядывающих на нас. Я смутно помню их. Когда я жила с Ораном, они были низшим звеном. Им доверяли рэкет, охрану какой-нибудь мелочи, не больше. А теперь они в личном эскорте босса? Похоже, дела у Коннала не очень.

– Как живется без руки, племянник? – Коннал наклоняет голову, делая вид, что ему интересен протез Эйдена. – Честно, я не хотел ее рубить, но Оран был довольно вспыльчивым и хотел наказать тебя за то, что ты прикоснулся к его шлюхе.

– Она была его женой, поганый ты ублюдок! – рявкает Эйден, вдавливая меня в стену.

Глаза Коннала вспыхивают от удовольствия. Я видела такое раньше, и от воспоминаний все внутренности сжимаются. Коннал ненормальный. Он садист, питающийся страхом и гневом окружающих. Ему не столько нравится причинять боль, сколько упиваться ею. Конналу нужно наблюдать за страданиями других, как обычным людям нужно пить, есть и дышать. Он попросту умрет без кровавых зрелищ. Всплеск Эйдена лишь подначивает Коннала, но Эйден слишком ослеплен своей ненавистью, чтобы мыслить трезво.

Коннал отходит в сторону и равнодушно разглядывает труп Владимира и моих родителей.

– Интересно, – бормочет он. – Что же вы тут все задумали?

Коннал подходит к Владимиру и толкает его охладевшее тело.

– Хотя неважно, – он встряхивает головой, от чего рыжие кудри падают на уши. Коннал мог бы показаться милым парнем, если бы не чудовище, прячущееся во взгляде. Коннал рассматривает раны на коленях отца, которые практически перестали кровоточить. – Что бы не натворил мой племянник, он оказал мне услугу.

Отец дергается на диване, но из-за пулевых ранений и наручников он не может встать. Ему приходится смотреть на Коннала снизу вверх. Ненависть, полыхающая в глазах отца, настоящая и яркая. Вся комната буквально пропитана ею, и Коннал питается ею, как самым вкусным яством.

– Только посмей ее тронуть, и я убью тебя! – рычит отец.

Коннал, запрокинув голову назад, заливается смехом. Его люди подражают ему и сипло смеются. Чертовы тараканы.

Гидеон, где же ты? Пожалуйста, ты очень нужен мне.

Мне нужно почувствовать тепло его тела рядом с моим, вкусить его аромат, обнять и никогда не отпускать. Я не призналась ему. Боже, я должна была сказать, как сильно люблю его и хочу стать настоящим членом его семьи. Хочу познакомиться с его племянниками и завести собственных детей. Мне нужна маленькая копия Гидеона. Не сейчас, через несколько лет и тщательной работы с психологами.

– Старик, тебе бы подумать о собственной шкуре для начала, – смеясь, замечает один из ирландцев. Судя по акценту, он недавно в Штатах. – О твоей шлюхе-дочери мы позаботимся, не переживай.

Все люди так сосредоточены на отце, что не видят, как Эйден наклоняется к моему уху и шепчет:

– Я отвлеку их, а ты побежишь, поняла? Беги в лес. Если этот павлин догадался, где мы, то и Гидеон скоро поймет.

Едва заметно киваю. Это не план, а самоубийство. Но лучшего у нас нет. У меня будет только одна попытка. Но прежде чем я рискну своей жизнью, сжимаю ладонь Эйдена, прекрасно осознавая, что это может быть нашим прощанием. На этот раз самым последним. Сколько бы он не натворил, я не буду ненавидеть его, как и родителей. Перевожу взгляд на них, рассматриваю черты их лиц, вспоминая, что они не всегда плакали. У нас были и счастливые моменты.

Эйден дает мне достаточно времени.

– Сейчас! – кидает он и бросается на толпу.

А я бегу так быстро, как только могу. И даже быстрее. Представляю, что Гидеон встретит меня в лесу. Мне нужно лишь немного помочь ему. Я достигаю порога, когда за спиной слышатся выстрелы. Хочу обернуться, все мое естество требует от меня этого, но я упорно продолжаю бежать. Преодолеваю лестницу и бегу к лесу, как и говорил Эйден. Все идет так, как должно, но…

Моя удача покидает меня. Вместо нее приходит обжигающая боль в области правой голени.

Вскрикнув, подворачиваю ногу и падаю на куст. Ветки раздирают платье и кожу, и боль пронзает все тело. Горячая кровь стекает вниз по ноге, ссадины горят, и я закрываю глаза из-за того, как мир вокруг начинает кружиться. Слезы и крики так и просятся наружу, но я зажимаю рот рукой, держа их в узде. Наощупь отползаю от злосчастного куста и пытаюсь подняться на ноги. Мне необходимо бежать. Но стоит мне только попробовать наступить на раненую ногу, я падаю обратно. Я как щенок, который провалился под лед и пытается выбраться, хотя даже не умеет плавать.

Звон в ушах слишком громкий, и я поздно улавливаю хруст упавших веток. Открыв глаза, я встречаюсь с насмешливым взглядом Коннала, стоящего в метре от меня. Не спуская с него глаз, упорно ползу дальше и вдруг протыкаю ладонь лежащей на земле корягой. Кожа лопается, по руке распространяется боль, и я взвываю.

– Fraochún, куда же ты? – смеется Коннал. – Я тебя уже нашел.

Коннал за шаг преодолевает расстояние между нами, хватает меня за волосы и поднимает на ноги. Правая нога подгибается от очередного спазма, и струйка крови вновь начинает литься из раны. Коннал тянет меня так сильно, что кажется, он сорвет с меня скальп. Стоя на одной ноге, пытаюсь оттолкнуть его, но за сопротивление получаю кулаком в живот. Коннал ударяет сильно, выбивая из меня весь воздух. Из глаз вылетают звезды, и я, простонав, обмякаю. Все тело ноет, пошевелить даже пальцем кажется невозможным.

Коннал, держа за волосы, тащит меня обратно к дому и кидает у порога. Колени бороздят по деревянной лестнице, коряга, воткнувшаяся в ладонь, обламывается и падает на землю. Я все покрыта кровью и грязью, ногти обломались по корень. Бывало и больнее, но я знаю, что все это лишь прелюдии. Коннал еще не начал исполнять свой план.

Оглядываюсь и замечаю, как один из ирландцев поливает террасу и стены чем-то из металлической канистры. В нос ударяет ядовитый запах керосина, и я шумно вздыхаю. Они собираются поджечь дом. Эйден, которого удерживают трое других мужчин, отчаянно борется и пытается выскользнуть из хватки. Когда он видит, как ирландец берет зажигалку и передает Конналу, Эйден вопит, как раненый зверь.

– Нет! Прошу, не надо! – кричит он, и его голос срывается.

Это дом его матери? Эйден говорил мне, что у него не осталось ничего из ее вещей. Возможно, он не знал о доме раньше. Его чертовы родственники могли присвоить его единственную недвижимость. И последнее напоминание от матери.

Все ирландцы выходят из дома, и я понимаю, что мои родители до сих пор в доме. Разворачиваюсь и ползу по лестнице наверх, чтобы вытащить их. Коннал собирается сжечь их заживо. Нет, нет, нет… ни за что. Мне удается преодолеть лишь три ступени, когда мужчина, обливший керосином дом, со всей силы пинает меня в живот. Падаю обратно на землю, как тряпичная кукла. Горячие слезы льются по лицу. От удара все вокруг немного кружится. Это была моя последняя попытка. Я не могу даже сесть и продолжаю лежать.

Коннал пинает меня в бок. Закашлявшись, сгибаюсь пополам и хватаюсь за ребра.

– Аврора, когда ты уже успокоишься? – раздраженно бормочет он, склонившись надо мной. – Твоя очередь еще не наступила.

– Иди… нахрен… – хочу, чтобы голос звучал злобно, но новый приступ кашля обрывает меня.

Во рту появляется металлический привкус. Я прикусила щеку до крови.

– Жаль, что у меня нет времени проучить тебя за твой поганый язык, – Коннал ставит ногу на мою шею и надавливает достаточно сильно, чтобы я не смогла дышать. Несмотря на боль в руке и во всем теле, обхватываю его ногу и пытаюсь убрать. Без кислорода голова начинает кружиться еще сильнее. – Лежи смирно, или я оболью керосином тебя. Ты будешь как чертов факел.

Коннал убирает ногу с моей шеи, и я отчаянно ловлю ртом воздух. Слышу, что Эйден продолжает бороться, но я… силы внезапно покинули меня. Чувствую, как каждая клеточка признает поражение, хотя сердце и кричит, что я должна встать и биться за свою жизнь. Однако я всегда была склонна к отчаянию. Я не борец. Я человек, который почти всегда смиренно принимает свою судьбу. Я пыталась спастись, честно.

Надеюсь, когда Гидеон найдет мое тело, он поймет это. Он должен знать, что всей душой я хотела вернуться к нему.

Коннал открывает зажигалку и говорит:

– У моей сестры был ужасный вкус, так что надо избавить от этой рухляди.

С этими словами он зажигает огонь и кидает металлической коробок на порог дома. Маленькое пламя мгновенно оживает. Оно, подпитываемое керосином, разделяется и становится необъятным. Одна огненная дорожка поедает стены, другая – крышу, а третья направляется прямиком внутрь. Туда, где находятся мои родители.

– Мама… папа… – выдавливаю я и плачу навзрыд.

– Fraochún вспомнила про мамочку и папочку, – заулюлюкали ирландцы. – Не волнуйся, шлюха, они скоро умрут.

Слышу, что Эйден продолжает бороться, но теперь уже за меня. Слышу звуки борьбы и крики, но шум в голове мешает разобрать слова. Глаза закрываются, и я надеюсь, что Коннал наступит на мою шею. Так все закончится быстро. Я получу забвение, о коем мечтала не раз, сидя в темном подвале или чувствуя, как в меня толкаются и бьют. Умереть рядом с красивым лесом даже приятнее.

Но кто-то вмешивается в мой план, и в очередной раз пинает.

– Эй, босс, она теряет сознание, – замечает один из мужчин и в следующую секунду подхватывает меня за плечи и поднимает на в воздух.

В вертикальном положении мне становится еще хуже. Нога продолжает ныть. От неожиданно наступившего ночного холода по телу пробегаются мурашки

– Сволочи, отпустите ее! Она ни в чем не виновата! – кричит Эйден, и я слышу, как ему больно.

Коннал, поправив манжеты на рубашке, подходит к своему племяннику. Мы с Эйденем встречаемся глазами, и я вижу его молчаливое прощание. Он знает, что второй раз его не пощадят. Он успел натворить дел, и Коннал потребует его крови.

– Ямы потрепали тебя, племянник, – Коннал треплет Эйдена по голове, как маленького ребенка. Затем он хватает своего племянника за плечо и приближает к себе. – Ты сделал непростительное, урод, но зато очистил мне путь. За это твоя смерть будет не мучительной.

В свете языков пламени блестит металл. Коннал заносит руку и ударяет ножом Эйдена в живот. Эйден громко выдыхает. Его глаза расширяются и опускаются к ножу, торчащему из плоти. Слышу пронзительный крик и не сразу понимаю, что он принадлежит мне. Перед глазами мелькают воспоминания. Вижу, как Эйдена мучают снова и снова… теперь же это не обман. Это реальность. Ужасная и смертоносная реальность.

– Теперь ты умрешь навсегда, Эйден, – Коннал прокручивает нож и резко вытаскивает его.

Эйден падает на колени, схватившись за живот, и смотрит на меня. Его взгляд мучительно теплый и нестерпимо обеспокоенный. Эйден понимает, что виноват и не сможет спасти меня. Пытаюсь улыбнуться, чтобы успокоить его, показать, что я не боюсь. Эйден кашляет, и из уголка рта стекает струйка крови.

– Спасибо за все, – одними губами шепчу я.

Коннал разворачивается ко мне, вытирает лезвие ножа о рукав пиджака и командует:

– Садите ее в машину. Едем на кладбище. Надо закончить дело и воссоединить брата с сестрой.

Меня утаскивают к одному из автомобилей и заталкивают в багажник. Здесь так темно. Эйден умирает снаружи, а мои родители, скорее всего, уже сожжены. Зажмурившись, ищу внутри себя уголок покоя и умиротворения. Но ничего не лезет в голову. От кровопотери у меня, кажется, начинается бред.

Рома? Я и правда увижусь с ним?

***

Кто-то шлепает меня по лицу, приводя в чувства, и я открываю глаза. От поездки в багажнике боль в теле лишь усиливается. Коннал склоняется надо мной и, схватив за руки, вываливает на холодную землю.

– Пора просыпаться, соня, – насмешливо говорит Коннал.

Приподнимаюсь на локтях и осматриваюсь. Когда мой помутившийся рассудок понимает, где я, я понимаю, что Коннал не солгал. Он действительно собирается воссоединить меня с Ромой.

В отличие от клана Доэрти наша семья не выбирала помпезные кладбища, не строила мавзолеи и склепы, стараясь уподобиться великим людям прошлого. Все мои предки, перебравшиеся в США из Советского Союза, были схоронены на простом загородном кладбище. Как и Рома с дядей Николаем. Они погребены рядом друг с другом. Мне бы так хотелось увидеть Рому, взглянуть на его улыбку. Мне нужны теплые объятия дяди. Недостаточно простых надписей: «любящий сын» и «дорогой брат». Со своего места я вижу их надгробия, а рядом… боже мой.

Свежая могила и простой деревянный гроб.

– Сегодня день твоих похорон, Аврора, – заявляет Коннал. Чувствую, как нечто острое и холодное впивается в заднюю поверхность моей шеи. – Пора прощаться, поэтому залезай в гроб.

Не сдвигаюсь с места, осознавая, что Коннал собирается сделать.

– Почему? – выдавливаю я, трясясь от страха.

Я думала, что готова, но оказавшись здесь, перед этим гробом, понимаю, что ошибалась. Впиваюсь пальцами в землю, срывая траву. Я не заслуживаю такой участи.

– Мой дед как-то сказал, что если ты хочешь избавиться от проблем, то стоит просто закопать их, – объясняет Коннал и в очередной раз хватает меня за волосы и ставит на ноги. Театрально всплеснув рукой, он продолжает: – Конечно, тогда он говорил про случайно убитого мною кролика Орана, но я решил по жизни следовать его мудрому совету.

Коннал, явно намереваясь выдернуть мне все волосы, доводит меня до края могилы. Его люди, посмеиваясь надо мной, открывают гроб. Что же творится в их головах, раз они считают смешным тот факт, что женщину собираются заживо похоронить?

Менясобираются заживо похоронить.

Слезы кончились, зато страх удушает меня, лишая кислорода не хуже петли на шее. По-моему, гроб шепчет мое имя, зовет в свои объятия смерти. Коннал пинает меня в раненую ногу, заставляя склониться над деревянным ящиком.

– А ты моя проблема, Аврора. Из-за тебя вся моя жизнь пошла наперекосяк, – шипит Коннал и кидает в гроб. Едва мое тело оказывается внутри, легкие сдавливает от ужаса. Лучше бы он распял меня или расчленил. – Сегодня мы прощаемся навсегда. Пока ты будешь лежать там, подумай, как долго я был милостив с тобой.

Подвал оставил свои следы на моем сердце. Темные помещения, лишенные кислорода, пугают меня не меньше двух братьев, чьи следы я не смою никогда. Коннал знает это. Ему всегда требовалось меньше крови, чтобы сделать больно. Даже выбор моей казни говорит об этом. Для Коннала слишком банально сделать мне больно физически. Ему нужен мой страх.

Хочу подняться, но, будто прочитав мои мысли, мужчины, стоящие вокруг могилы, направляют на меня пистолеты. Может быть, и стоит дернуться, чтобы они застрелили меня? Хотя вряд ли они будут такими милосердными. Тогда я остаюсь лежать, как послушная зверюшка. Коннал машет мне рукой, при других обстоятельствах я бы сказала, с очаровательной улыбкой. Стискиваю подол платья, держа руки по швам. Никакие молитвы и мантры не помогут с осознанием заточения. Я уже в гробу, просто пока живая.

Кто-то спрыгивает в могилу и, потянув крышку гроба, роняет ее. Она падает с глухим стуком. Я вздрагиваю. Мне кажется, здесь нет воздуха. Нет ни одной щели. Хочу откинуть крышку, но слышу щелчок замка. Паника окончательно захватывает мой разум, и я колочу гроб кулаками, царапаю крышку, обламывая ногти под корень.

– Выпустите! Пожалуйста, выпустите меня! – кричу я, захлебываясь слезами. – Я н-н-не… мог-г-гу. Пожалуйста, я сделаю все!

– Чем больше ты будешь кричать и сопротивляться, тем быстрее закончиться воздух, Аврора, – Коннал хлопает по деревянной крышке. – Прощай.

Вскоре слышатся монотонные удары по крышке. Могилу начинают закапывать, и я кричу сильнее. Коннал оказывается прав. Вскоре воздуха становится мучительно мало, и голова начинает кружиться еще сильнее. Голос охрип, пальцы окровавленные. Я не могу умереть так, не могу. И бороться тоже больше не могу. От земли веет успокаивающим холодом, и я опускаю руки. Просто лежу, плачу и жду.

***

Как же здесь холодно. И тихо. Не уверена, нахожусь ли я до сих пор под землей или я уже пересекла черту невозврата. Воздух спертый, в голове туман.

– Прощай, Эйден, – раскрыв пересохшие губы, шепчу я во тьму. Соленые слезы продолжают течь по щекам. – Спасибо за заботу. Прощай, Селена и Доминик. Для меня честь стать вашим другом. Прощай…

Сухой кашель не дает мне закончить вслух. Воздуха становится слишком мало.

«Прощай, Гидеон, – про себя произношу я. – Я люблю тебя и буду любить даже после смерти. Ты заслуживаешь всей любви в этом мире, и мне жаль, что я не успела отдать тебе свою. И я вновь не соглашусь с Булгаковым: тот, кто любит, не должен разделять участь того, кого он любит. Если мне не подняться из этого ящика, это не значит, что ты должен погибнуть со мной».

Очередной приступ кашля одолевает меня, и я падаю во тьму.

Плача, поворачиваю голову в сторону могилы Ромы и тяну руку к нему. Перед тем, как окончательно потерять сознание, чувствую тепло прикосновения пальцев брата к моим. Его образ, окруженный светом, предстает перед взором. Позади Ромы стоят двое: женщина с ребенком на руках и мужчина с теплой улыбкой. Рома присаживается на корточки, проводит пальцами по моей щеке и шепчет:

– Ты готова, сестренка?

Оборачиваюсь, чтобы увидеть Гидеона. Но его нет. Он не успел.

– Я не успела попрощаться, – сомневаясь, отвечаю я. – Гидеон поймет все?

Рома кивает. Брат выглядит взрослее, чем я помню. Наверное, это игра моего подсознания.

– Он поймет, – говорит Рома. – Ты сделала все, Ро-ро. Теперь ты можешь пойти со мной, но выбор за тобой.

От одного прозвища, данного мне много лет назад, я вновь начинаю плакать. Но теперь слезы не жгут лицо. Они ласкают кожу и почему-то светятся.

В следующую секунду я кидаюсь в объятия брата, крепко-крепко обнимаю его и решаю, что я должна делать дальше.

Гидеон

Дым мы заметили до того, как увидели пожар. Клубящийся столп огня пожирает одноэтажный дом у кромки леса, разнося его на щепки. Часть крыши уже обвалилась. Сомневаюсь, что остальная продержится долго. Останавливаюсь на безопасном расстоянии и выбегаю из автомобиля. Кроме скрипа колес и хруста огня, уничтожающего дерево, не слышу ничего: ни криков о помощи, ни голосов. Если Аврора и в доме, то…

Из дома выходит Эйден. Узнаю его по короткому ежику и черной одежде. Опираясь на его плечо, с ним идет Ирина Волкова. Ее волосы подпалены, одежда успел потрепать огонь. Эйден доводит ее до порога, и они оба падают. Бегу к ним и разъяренно хватаю Эйдена за ворот футболки.

– Где Аврора?! – хорошенько встряхнув его, спрашиваю я.

Ирина Волкова сильно кашляет и теряет сознание. Доминик подхватывает ее и уносит к машине. Взгляд Эйдена затуманен. На его лице виднеются синяки, ссадины и запекшаяся кровь. Отшатнувшись, понимаю, что Коннал Доэрти уже был здесь.

– Игорь… в доме, – кашляя, бормочет Эйден.

Скинув мои руки, он поднимается на ноги и кривится, схватившись за живот. Не могу остановить его. Мой мозг торопливо пытается понять, где может быть Аврора и как давно Коннал увез ее. Открываю рот, чтобы выбить из Эйдена ответы, но он уже мчится в дом, хромая. Крыша издает жалобный стон и проседает.

Черт, еще немного и…

– Гидеон, не надо! – кричит Доминик, но уже поздно.

Я забегаю в полыхающий дом. Прикрыв нос рукавом, пробираюсь вглубь. Огонь горячий, как ад. Глаза слезятся, а кожу обжигает даже через одежду. Уклоняюсь от жаждущих языков пламени и наконец-то вижу две фигуры. Эйден склоняется над Игорем Волковым и ножом пытается расстегнуть кандалы на его ногах. Отец Авроры без сознания. Его кожа мертвенно бледная, и я не уверен, жив ли он вообще.

Бегу к ним и рычу:

– Идиот, это пустая трата времени!

Даже сквозь пелену перед глазами вижу кровоточащие раны на ногах Игоря и виноватое выражение лица Эйдена. Тень не выглядит таким же сумасшедшим, как день назад. Его глаза мечутся из стороны в сторону, будто он нашкодивший ребенок. Эйден кажется потерянным мальчиком, мне даже становится его жаль. Но я все равно набью ему морду.

Крыша вновь предупреждающе трещит, говоря, что нам нужно поторапливаться. Поднимаю Игоря за руки и командую Эйдену, чтобы держал ноги. Тот послушно хватает отца Авроры, и мы вместе направляемся к выходу. Эйден двигается слишком медленно. Не выдерживаю, запрокидываю Игоря себе на плечи и бегу один. Воздух кажется слишком холодным и мягким после дыма и гари, и я закашливаюсь.

Доминик выкрикивает что-то, но я не могу сосредоточиться на его словах. Мне кажется, что я горю изнутри, а легкие наполнены пеплом.

Кидаю Игоря на землю и оборачиваюсь. Крыша пока держится, но вот стена обваливается как раз тогда, когда Эйден подходит к порогу. Горящие деревянные панели сбивают его с ног. Он не сопротивляется и падает почти в самое пекло. В любой другой ситуации я бы оставил его гореть там, но сейчас он один, кто может ответить мне, где Аврора.

Колеблюсь с секунду и вновь бегу к дому. Быстро хватаю Эйдена за плечи, тащу его по лестнице и кидаю рядом с Игорем. Эйден с закрытыми глазами начинает кашлять, и из уголка его рта стекает кровь. Опускаюсь перед ним на колени и ударяю по щекам.

– Эй, очнись, сукин сын! – даю ему очередную пощечину, и Эйден медленно открывает глаза. – Где Аврора?

Эйден открывает рот, и струйка крови превращается в настоящую реку. Он сипит, схватившись за живот. Задираю его футболку и, ужаснувшись, рассматриваю то, что стало с его телом. И я не говорю о шрамах, оставшихся после ям. Хватаю Эйдена за подбородок, заставляя посмотреть на меня.

– Ты не жилец, Эйден, – честно говорю я, глядя сначала на огромную дыру с зазубренными краями в его животе, потом на посиневшую кожу на ребрах, груди и плечах. На него упало что-то большое. У Эйдена внутреннее кровотечение, все органы, скорее всего, уже превратились в фарш. Удивительно, что он вообще может дышать. – Скажи мне, где Аврора. Я должен ее спасти.

Взгляд Эйдена стекленеет. Он уже должен быть мертв. Наверное, адреналин помог ему продержаться эти заветные минуты и дождаться моего приезда.

Эйден накрывает мою руку, словно ему нужна подпитка жизненных сил, чтобы ответить на мой вопрос.

– Кладбище… – хрипит Эйден. Сказать что-то для него уже подвиг. – Рома… Аврора… передай ей… люблю и прости.

Моя рука, лежащая на его груди, чувствует, как сердце издает последний удар. Его пальцы разжимаются, мышцы расслабляются, и голова опрокидывается на землю. Слышу последний выдох.

Эйден мертв. Теперь уже навсегда.

Поднимаюсь на ноги, глядя на распластанное на траве тело. Перед смертью Эйден все-таки помог мне. И именно он спас родителей Авроры, держась за жизнь всей своей волей. Это достойно уважения. Глаза Эйдена закатываются, в них отражаются россыпь звезд и дым.

Может быть, он не увидит, как я спасу Аврору и убью Коннала, но умер он не зря. Он успел сказать главное: где находится моя жена.