Спаси моего сына, бывший!

Глава 21. Ирина

Стоя на крыльце летней кухни, я дрожу всем телом, потому что не уверена — понял ли Евгений мой знак. Вроде бы он кивнул, но не проследовал за мной. Возможно, выжидает дополнительное время для большей секретности? Мне кажется, что мы ввязались в какую-то глупую шпионскую игру. Аж смеяться истерически хочется. В детстве я мечтала стать актрисой, можно сказать — стала. Вот только выступаю не на большой сцене, а перед психованным человеком, для которого не осталось ничего святого в этой жизни. С самого начала я шла на поводу Царёва, но теперь жажду поставить его на место.

Я замечаю силуэт мужчины и оглядываюсь по сторонам. Остаётся надеяться, что никто из охраны не работает на Царёва, а ещё нам следует поспешить с разговором, потому что няня скоро уйдёт, и Даня останется один. Я и без того попросила её сегодня задержаться чуть дольше, пожаловавшись на недомогание. Не дело задерживать женщину.

— Что за знак? Почему ты позвала меня сюда? — сходу спрашивает Антипов, поднявшись по ступеням и оказавшись на крыльце.

Я не могу говорить с ним на улице, поэтому хватаю его за пиджак, притягивая к себе, и снова впиваюсь в губы мужчины.

По коже бегут мурашки, а тело предательски дрожит, напоминая о прошлом и о пережитом мной унижении. Я не была близка с мужчинами после того, что со мной сделал Царёв, но Евгению я доверяю и, кажется, с ним я смогу снова раскрыться.

— Не кричи так сильно, — шепчу ему в губы, утягивая за собой. — Даже у деревьев могут быть уши.

Евгений хмурится. Он некоторое время сомневается, но сминает меня в своих объятиях и буквально заталкивает в дом, совсем как в тот раз, когда я пыталась рассказать ему правду о своей связи с Царёвым.

— Теперь ты расскажешь, к чему такая секретность? — спрашивает Евгений, выпуская меня из объятий.

Становится холодно и пусто на душе, но я прогоняю от себя это противное, липкое ощущение и отвечаю ему лёгким кивком.

Подхожу к старому магнитофону и переворачиваю кассету. Нажимаю на «Play», и начинает играть та самая мелодия, наша мелодия. С грустью улыбаюсь приятным воспоминаниям, но отталкиваю их, напоминая себе, что всё было не по-настоящему.

— Мне звонил Царёв. Он сообщил, что в доме повсюду жучки, что он знает обо всех наших разговорах. Я понадеялась, что до этого места добраться он не догадался…

Женя осматривает кухню и хмыкает. Он думает какое-то время, после чего со всей уверенностью заявляет, что жучков здесь нет.

— Кажется, я догадываюсь, как он следит и прослушивает нас, если, конечно, мои предположения верны, то это прекратится уже сегодня.

— Нет! — я отрицательно мотаю головой. — Если ты избавишься от прослушки сейчас, то он догадается, что что-то неладно… Важно продолжить играть по его правилам, но обойти его.

Евгений хмурится ещё сильнее и обхватывает пальцами подбородок.

— Зачем он тебе позвонил?

— Я всё расскажу тебе. Ты только не перебивай и выслушай, потому что на кону жизнь нашего второго ребёнка.

— Ира, — Евгений мотает головой, подходит ближе и берёт меня за руки. — Нет никакого второго ребёнка, скорее всего. Я встречался сегодня с бывшим следователем. В настоящем он довольно значимая шишка, но не суть… Он проверил все детские дома, проверяет множество инстанций, но он не верит в существование второго ребёнка, говорит, что ты непременно узнала бы, существуй он на самом деле.

— И ты так легко поверил ему? — Я вытаскиваю руки, хоть, признаться, мне приятны прикосновения бывшего, и скрещиваю их на груди. — Что, если он ошибся? Что, если Царёв на самом деле выкрал нашего второго малыша? Если есть хоть малейший шанс, мы должны попытаться спасти его.

— Ладно… Ты права: мы не знаем, какая теория верна. Всё, что нам остаётся — верить в догадки.

Антипов делает шаг назад, словно огораживается от меня.

— Что ему нужно?

— Он хочет, чтобы я снова работала на него, чтобы добыла у тебя кое-какие бумаги. Именно по этой причине я и разыграла весь этот спектакль, чтобы он услышал, если прослушка есть на самом деле. Ты разозлился, что сыграло нам только на руку, но ты услышал и понял меня. Спасибо за доверие, которое я не заслуживаю.

Женя понимающе кивает.

— Ему нужны бумаги твоего отца: какие-то письма и завещание. Царёв уверен, что они хранятся в доме. Мы можем объединиться, чтобы спасти ребёнка, если тот существует. А если его нет, то ведь мы ничего не потеряем, если отдадим Царёву эти письма?

Антипов обхватывает голову руками, а через несколько секунд шумно выдыхает.

— Не понимаю… Зачем ему нужны бумаги моего отца? Я сам в них не копался. Если он думает, что отец завещал что-то ему, то сильно ошибается. Завещание было у нотариуса, когда он огласил его. Да и какое отношение Царёв имеет к моему отцу? Никакого? Уж не считает ли он себя внебрачным сыном?

— Я не знаю, Жень, но мы должны попытаться.

— Всё сложно. Я не могу взять и признать это сейчас. Голова идёт кругом. Где правда, Ира? Где нам искать её? Царёв играет нами, словно мы марионетки. Я даже перестаю чувствовать себя живым. Я даже не знаю, что мы ищем? Фантом? Выдумку безумного «гения»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы ищем нашего сына! — протестую я.

— Мнимую призрачную надежду на его существование, Ира. Я много думал… В этой истории тьма несостыковок. Например, история главврача больницы, той самой, что принимала у тебя роды. Понимаешь, после встречи с тестем Ромы я пробил эту безумицу… Не так давно она внесла деньги, чтобы вытащить из тюрьмы своего сына. Так что вряд ли она была до конца откровенна с нами в своей слезливой истории о смерти и наказании за грехи. Я не собираюсь разбираться, что в её словах правда, а что ложь, но одно я знаю точно — несостыковок в этой истории много.

— Так ты согласен объединяться со мной и попытаться вместе спасти нашего сына, если тот сущуествует, или нет? — Задаю вопрос, пристально глядя в глаза мужчины.

«Если существует»…

Я уже успела придумать себе второго ребёнка, как буду знакомиться с ним, но теперь в голове мелькает мысль, что лучше бы его не было… Лучше бы близнец Дани оказался плодом больной фантазии, как и страшное заболевание сына, ведь жутко думать, как и в каких условиях ребёнок жил до этого. Ещё хуже — я вряд ли смогу смириться с мыслью, что это всё случилось по моей вине, ведь Евгений прав: расскажи я ему о беременности, всё пошло бы совершенно по другому сценарию.

— Да. Разумеется, я согласен, — после недолгого молчания отвечает Евгений. — Согласился, ещё когда начал подыгрывать тебе в кабинете, вот только я всё никак не могу принять в толк, зачем ему нужны бумаги моего отца. Причём тут отец, вообще?

— Не так важно, зачем ему эти бумаги: сейчас главное разыграть перед Царёвым недоверие, убедить его, что я на самом деле работаю на него, а ты меня ненавидишь. Ты должен показывать своё недоверие мне.

Желваки на лице Евгения дёргаются, когда я говорю последние слова. Он сглатывает слюну и лишь кивает в ответ.

— Для начала я должен понять, что именно он там ищет. Нам нужно придумать условный знак, чтобы без слов договариваться о встрече здесь. Если я скажу, что ненавижу тот день, когда познакомился с тобой, значит, зову сюда.

— Слишком переигрываешь, — мотаю головой я.

В конце концов, раньше Женя не говорил о ненависти, и если прослушка на самом деле есть, то Царёв может догадаться.

— Ладно, что ты предлагаешь?

Вижу, как сильно устал мой бывший за эти дни, и сердце сжимается от мысли, что всё это из-за меня. Конечно, я могу оправдать себя, сказав, что если бы не я, Царёв мог отправить к нему кого-то другого, но это всего лишь глупые попытки очистить собственную совесть, которая буквально кричит, что каждая морщинка на лице Евгения, каждый седой волос на его голове — моя вина.

— Давай лучше кодовой фразой с твоей стороны будет вопрос: «Как себя чувствует Даня»?.. А с моей…

Замолкаю, потому что ничего на ум не идёт. Кажется, что все слова мгновенно забылись. Что может быть кодовой фразой с моей стороны?

— Как проходят поиски? — предлагает Евгений.

— Да. Думаю, она подходит, учитывая тот факт, что все важные переговоры теперь будут проводиться здесь. Ты уверен, что Царёв и здесь не наставил свои прослушивающие устройства?

Евгений кивает. Вижу, что он не договаривает что-то, но не хочу давить на него, ведь если он должен сказать что-то важное, то сделает это, а если нет, то и вытягивать клешнями не имеет смысла.

— Ладно. Тогда договорились.

Несколько секунд мы с Женей просто смотрим друг на друга, а потом обоих охватывает истерический смех.

— Ведём себя, как какие-то тайные агенты, — вдруг выдаёт Женя. — Знаешь, обиднее всего будет узнать, что Царёв водит нас за нос и никакого второго ребёнка не было даже в помине. Я тут подумал… Может, мне стоит скрутить сына той врачицы и заставить её говорить? Она вступится за своего мальчика-шалопая и сдаст Царёва с потрохами.

Мне становится жутко от предложения Евгения, потому что, каким бы человеком не была врач, принимавшая у меня роды, даже она не заслуживает давления через ребёнка. Пусть это взрослый лоб, нарушивший закон (раз оказался за решёткой).

— Не уверена, что это хорошая идея. Если тебя посадят, ты никому не сделаешь лучше. Ты хотя бы догадываешься, когда успел перейти дорогу этому психопату? Чтобы продумать столь изощрённый план мести, нужно иметь веское основание.

— Нет, — холодно отвечает Евгений. — Я долго думал, но так и не понял, что ему от меня нужно. Раньше, когда мы с ним дружили, у его семьи не было большого достатка. Я даже не предполагаю, как Царёву удалось так быстро подняться и заработать несметные богатства. Порой мне кажется, что он продал душу дьяволу, и я насолил тому, но даже тут не знаю, как и когда такое могло случиться.

Я киваю.

Мелкая дрожь начинает пробираться под кожу. Сегодня вечером на улице холодно, и в летней кухне тоже. Вспоминаю, что должна вернуться в дом и отпустить няню.

— Нужно идти. Няня и без того задержалась с Даней, — говорю я, а Женя смотрит на меня так, словно не желает отпускать.

— Я заплачу ей премиальные, — бормочет мужчина немного неуверенным голосом.

— Да, наверное, так будет правильно, — пытаюсь улыбнуться, но выходит как-то чересчур неправдоподобно, потому что мышцы на лице натягиваются, а уголки губ дёргаются.

О том, что любая лишняя минута будет оплачена няне в двойном размере, я прекрасно знала, но всё равно чувствовала себя несколько не в своей тарелке, ведь у человека тоже есть семья… дети…

— Я не верю Царёву, — наконец заявляет Женя и тяжело вздыхает. — В то, что ему удалось похитить нашего второго ребёнка, что близнеца Дани готовятся увезти за границу. Не верю этому. После разговора со следователем, я твёрдо убеждён, что это просто сказки…

Я тоже, но материнское сердца всё равно продолжает глодать червячок сомнения: а что, если? Что, если он существует, и мы можем упустить шанс вернуть его? На глаза наворачиваются слёзы, но я умело скрываю их.

— В последнее время мне всё больше хочется вернуться в детство: в те беззаботные времена, когда вокруг были люди, которым я мог беззаветно верить. Сейчас я больше не знаю, кому верить, а кому нет… Не понимаю, от кого ждать очередной нож в спину.

Назвать камнем в свой огород эти слова было бы глупо, потому что всё это — чистая правда. Один из ножей, которые Жене воткнули в спину — мой. И я долго не смогу искупить свою вину за это.

— Не все. Я больше никогда тебя не предам и буду бороться с тобой рука об руку, — говорю, хоть и понимаю, что это просто слова.

Очистить свою репутацию я смогу только поступками, а слова… Это просто набор букв, который может произнести даже маленький ребёнок, а ведь он не понимает, что такое «ответственность за сказанное».

Женя смотрит на меня, и в его взгляде вдруг появляется проблеск надежды. Он берёт меня за руки, тянет на себя и обнимает, и я растворяюсь в его объятиях, понимая, что это всего лишь секундная слабость, мгновение, которое было необходимо нам обоим. Но я жажду запомнить это мгновение, отпечатать в своей памяти, потому что оно может оказаться последним. Вдруг Женя больше никогда не захочет прикасаться ко мне?

Как я и предполагала, Евгений быстро отстраняется и делает шаг назад, словно выстраивает между нами дистанцию. И я понимаю его желание держаться подальше. Между нами повисает неловкая пауза, и я вспоминаю, что не успела сказать мужчине утром.

— Мне сегодня звонила мама, но я не заступаться за неё планирую, а кое-что рассказать… За постановку Дане страшного диагноза заплатил мой отец. Я знаю, что он бы никогда не стал делать это ради моего счастья. Скорее всего, он договорился с Царёвым. Если у нас есть второй ребёнок, то моему отцу могла быть известна правда, но получится ли теперь как-то выяснить это, когда его нет? Возможно, через каких-то знакомых?

— Вряд ли… — отрицательно качает головой Женя. — Мы итак слишком запутались в этих призрачных следах. Не думаю, что стоит приплетать сюда ещё и твоего умершего отца. Ира, ты иди домой, раз нужно отпускать няню, а я ещё немного посижу здесь.

Я вздрагиваю, словно получила пощёчину, пинок под заднюю точку. Вздыхаю, опускаю голову и прохожу мимо Евгения, а он хватает меня за руку и заставляет остановиться.

Приоткрываю губы, глядя на мужчину, близость которого заставляет моё сердце биться чаще, а он смотрит мне в глаза и утопает в каких-то неизвестных мне мыслях. Дыхание перехватывает, и я хочу сделать шаг вперёд, чтобы снова поцеловать своего бывшего, но не позволяю себе сделать это, потому что его взгляд становится ясным и слишком отстранённым.

— Спасибо, что рассказала мне всё, — говорит Женя и отпускает мою руку.

— Я не могла поступить иначе. Не сейчас, — отвечаю ему и выхожу из летней кухни с сильнейшим желанием рухнуть на кровать и разреветься в подушку.