Тайна куриного бога

Глава 10

Больше напоминаний о прошлом не было, жизнь вошла в колею: ребёнок — работа — дом. Казалось, что те страшные события никогда не забыть, но человеческая память избирательна, она сначала приглушает, потом потихоньку ретуширует, нанося поверх болезненных воспоминаний новые, а после совсем стирает, будто и не было никогда и ничего плохого в вашей жизни.

Никита радовал. Круглый отличник, шёл на золотую медаль. Учился по-прежнему в пятьдесят пятой школе. Эта школа считалась «продвинутой» и элитарной, точнее, пыталась таковой стать. Если в сорок второй школе учились сплошь вундеркинды с математическими способностями, а в двадцать второй школе с углубленным изучением английского дети работников торговли и творческой интеллигенции, то в нашей в основном дети преподавателей окрестных вузов и дети партийных советских работников, которых из районов перевели на повышение в столицу края. «Обычных» детей, чьи родители работали на заводе, было немного.

Школа с математическим уклоном была бы предпочтительнее, но мне было страшно отпускать его так далеко от дома — надо было перейти три улицы с оживлённым движением. Да и первые три класса особых причин для перевода не было.

Проблемы начались с появлением нового ученика — Андрея, сына недавно назначенного заместителя начальника краевого управления внутренних дел. Мальчик заикался, но это не помешало ему сколотить компанию и мишенью для издевательств и насмешек он выбрал Никиту.

Никита самый высокий в классе, немного полноват, сильный, но добрый как плюшевый мишка. Он даже мысли не мог допустить о том, чтобы ударить кого-то.

— Никитка, ну опять рукав почти оторван! — Возмущалась я, в очередной раз штопая школьную форму.

— Мам, ну что я сделаю? Они какие-то дефективные, учатся на тройки, не понимают элементарных вещей, считают, что если я не обзываюсь в ответ, значит я слабак. Странные.

— Ну так ты обзовись, сколько можно терпеть?

— Мам, Андрей заикается, и если я его обзову заикой, то ему будет больно и обидно. Не могу, у меня язык не поворачивается.

Так и доучились до седьмого класса — с синяками, порванной формой, испорченными учебниками и тетрадями. Ходила к директору, и не раз, но разговоры ничего не дали — связываться с сыном высокопоставленного начальника никто не хотел. Пожурили немного, на том и кончилось.

— Мам, да перестань ты ходить в школу, всё равно толку не будет, а меня потом стукачом обзывают. Мол, иди мамочке нажалуйся.

— У них совсем совести нет что ли? — возмутилась я, на что Никита очень по-взрослому ответил:

— Совесть, мам, такая вещь растяжимая. Знаешь, это как в теореме о бесконечно малых числах: сколько бы ты не проводил операций, сколько бы не приближался к пределу, ты его никогда не достигнешь. Так и с совестью — что бы человек не сделал, он всегда найдёт себе оправдание. Да, порой нелогичное, или абсолютно абсурдное, но человеческая совесть оправдает любую подлость в собственных глазах.

Конфликт развивался и летом, дети принимали участие в ремонте школы, уборке территории — обязательные две недели перед началом учебного года.

Беда случилась в последний день отработки, двадцать шестого августа. По настоянию директора, в подготовке к школьному году приняли участие родители. Ждали комиссию, надо было быстро разобраться с недоделками. Работы в общем-то немного — убрать строительный мусор, кое-где подкрасить окна, повесить занавески. Участников было не то чтобы много, но суета в ожидании проверки усилилась, и казалось, что школа забита людьми.

Я уже закончила красить окно в туалете, когда почувствовала себя плохо. Вышла, прислонилась к стене. Мимо прошмыгнули мальчишки — те самые, что обижали Никиту. Они зашли в туалет, следом, со шваброй наперевес и ведром прошла уборщица. Спросила, есть кто, я не поняла вопроса, машинально покачала головой, говорить сил не было. Кто-то нёс банки с краской, кто-то вёдра и кисти. Тут же громко кричал завхоз, отдавая распоряжения.

Подошёл Никита, взял за руку.

— Мам, тебе плохо? Белая вся, как стенка.

— А тебе? — Спросила в ответ, легко погладив свежий синяк на щеке. — Может, переведёмся в другую школу?

— Позже поговорим, — ответил сын. — Пойдём, выведу тебя на воздух.

Он проводил меня до выхода, убедился, что я дошла до скамейки и вернулся в здание, а я закрыла глаза, мечтая о холодном ветре. Или дожде. Да, дождь был бы лучше! Удушающе жарко, кажется, будто рядом полыхает костёр…

Как наяву увидела пожар — горела хижина, крыша объята огнём, внутри кто-то есть. Крик, нечеловеческий, полный ужаса, обрывается на самой высокой ноте. Такой пожар просто так не потушить, тут нужен дождь. Господи, пусть пойдёт дождь! Громыхнуло. Небо затянуло чёрным будто мгновенно. Поток воды рухнул на землю, смял траву, погасил пламя. Стук копыт, красно-белый конь, мокрая грива прилипла к шее. Всадник закричал, соскочил на землю, кинулся к хижине, руками раскидывая ещё дымящиеся брёвна. Следующее видение — он рыдает, перед ним обгоревшее до неузнаваемости тело. Жена, та самая Шарла, которая уже снилась мне, она сгорела, прижимая к груди ребёнка. Ужас, охвативший мужчину во сне, стал моим. Будто не он — я — потеряла любимых людей.

Открыла глаза и, не до конца стряхнув наваждение, закричала:

— Никита! — но крик заглушили сирены пожарных машин.

Протиснулась сквозь толпу и тут увидела Никиту — грязного, в пятнах сажи. Он что-то горячо рассказывал человеку в милицейской форме, размазывая по лицу слёзы. Рядом стоял маленький круглоголовый мальчишка, такой же чумазый. Он тоже норовил что-то сказать и дёргал Никиту за рукав. Я пошла к ним, но милиционер остановил:

— Женщина, вы куда? Туда нельзя.

— Там мой сын. Вон он стоит. Что случилось-то?

— Повезло вашему сыну. Не проходите пока, постойте в сторонке.

— Вы не понимаете? — закричала я, отталкивая милиционера. — Там! Мой! Сын!

Подбежала к Никите, схватила за плечи, повторяя и повторяя:

— Никита… сынок… с тобой всё в порядке? Сынок… Никита…

— Мам, да перестань, — сын отстранился.

Воспользовавшись паузой, круглоголовый четвероклассник затараторил:

— Андрейка сказал принести сигареты, а то побьёт. И бил, а я ему сигареты носил. А сегодня мало принёс — у отца украл пачку, а там всего две сигареты. Он меня по лицу бил. А Никита меня спас, они его потом били.

— Они — это кто? — Уточнил милиционер.

— Андрейка, и ещё Петька, и Вова. Они самые сильные, всегда втроём ходят.

— А что было потом?

— Потом они пошли в туалет, сказали, чтобы я тоже пошёл — на разговор. Но это только так называется — разговор. Побить хотели.

— Ты пошёл?

— Никита сказал не ходить, пошёл вместо меня.

— Никита, — милиционер переключился на моего сына, — что было дальше?

— А ничего. Я уже подходил к туалету, а там мама стоит. Бледная, я заволновался. Проводил маму из школы — вон туда, до скамеечки. Потом вернулся назад. Ну неправильно это — обижать малышей.

— Я не малыш! Меня папка за пропавшие сигареты ремнём драл, а я даже не плакал! — Воскликнул четвероклассник, но на него не обратили внимания.

— Когда я вернулся к туалету, там уже были завхоз и уборщица. Внутри кричали, пахло дымом. Они дёргали дверь, но было закрыто, на ключ, — ответил Никита.

— Да что случилось-то?! — Я дёрнула милиционера за рукав.

— Пожар, — ответил он, глядя за мою спину. — Странный пожар. Дети скорее всего курили в туалете, там же стояло ведро с краской, видимо, бросили окурок. Дверь была закрыта снаружи на ключ.

Жаркий августовский день вдруг стал тёмным. На Алтае так бывает, погода меняется мгновенно, вот жара под сорок градусов, а вот тучи и порыв леденящего предосеннего ветра. Милиционер, кажется, не заметил этого, он не сводил взгляда с чего-то за моей спиной. Я повернулась и замерла: работники скорой несли трое носилок, на них что-то лежало, укрытое простынями. Ветер завернул край ткани на последних носилках, и я похолодела: обгоревшее до черноты лицо и торчащие наружу зубы. Белые-белые на чёрном фоне.

— Что там было, чтобы так обгореть — в уголь, — побледнев, прошептал милиционер, — я даже представить не могу, что там было… Какой должен быть жар, чтобы так обуглиться?

Новый порыв ветра принёс запах гари и тошнотворный запах горелых тел…