Тайна куриного бога

Глава 6

В сказках обычно чудеса случаются до свадьбы, и свадьбой же сказки заканчиваются. У меня не было ничего сказочного, всё обыденно, просто и даже грустно. Но после того, как мы с Николаем расписались, я думала, что буду жить как все. В делах и заботах, думать о завтраках и обедах мужу. И ждать ребёнка.

Я будто плыла по течению. Меня не беспокоило то, что решения, столь судьбоносные для меня, принимают другие — сестра, брат, муж. Как я вышла замуж? Сейчас могу сказать, что случайно, просто так получилось.

Сначала было всё хорошо. Я училась, просиживая до полночи за книгами, Коля работал. Он был внимательным мужем, весёлым и лёгким в общении, но разговаривать с ним было не о чём. Хороший, добрый, но простой, как три копейки. Особо ничем не интересовался, самой большой доблестью была работа по дому и хорошие заработки на производстве. Он гордился тем, что содержит меня, как-то особо трепетно относился к предстоящему рождению ребёнка, сам сделал кроватку. Я даже не поняла, когда у нас с ним стали портиться отношения. Наверное, сразу, после рождения Никиты.

Рожать должна была в конце марта, но всё случилось в конце февраля. Николай ругался, когда я сама ходила в магазин или отлучалась к сестре. Убеждал, что на моём сроке это опасно, но мне не сиделось дома. Двадцать восьмого февраля я вышла прогуляться, просто захотелось пройтись, подышать свежим воздухом, полюбоваться застывшими в инее деревьями.

Сказочное утро! Яркое солнце сверкало в небе, билось тысячей лучей в стёкла окон, вспыхивало и переливалось в кружеве белых ветвей берёз и клёнов. Как хорошо! Незаметно дошла до магазина «Букинист», хотелось вдохнуть запах старых книг, пошелестеть страницами. Возможно, улыбнётся удача и я куплю что-то дефицитное, редкое. Очень хотелось почитать Дюма, у меня стояли на полке несколько томов, но не было книги «Граф Монте-Кристо».

Шла осторожно, поскользнуться сейчас было бы очень не кстати, смотрела под ноги и не поняла, в какой миг испортилась погода. Небо почернело, подул пронзительный ветер, в лицо полетели снежные хлопья. Тёмный буран всегда начинается внезапно, и тот, кого непогода застала в пути, может никогда не найти дорогу обратно. Не в городе, конечно, но тоже приятного мало.

Быстро вбежала в магазин, и тут меня скрутило. Боль пронзила спину, ударила в живот, растеклась по всему телу. Ко мне кто-то подбежал, что-то говорили, но я едва могла дышать, каждый глоток воздуха давался с невероятным трудом. Плохо помнила, как меня довели до роддома — благо, он был рядом, тут же, на Молодёжной. Что-то говорили врачи, кто-то помог раздеться, кто-то натянул на меня серую от частых стирок рубаху и выцветший халат. Последнее, что услышала перед тем, как потерять сознание, были слова: «Срочно в операционную».

Какое-то время мелькали лампы на белоснежном потолке, но вдруг вместо них я увидела чёрное от копоти отверстие в крыше. Пропали больничные запахи, в ноздри ударила удушливая волна дыма. Я лежала на грубо сколоченном топчане, покрытом шкурами, надо мной склонилась старуха. Испугалась, но закричала не поэтому, схватка скрутила сначала в узел, потом выгнула тело дугой. Страшная, беззубая бабка подвывала, махая плошкой с тлеющими травами, окуривая меня дымом.

Надо мной навис он, тот мужчина, что не дал упасть в пропасть. Страх пропал, стало так хорошо и спокойно, что невольно всхлипнула. Его большие ладони легли на моих плечи, серые глаза, смотрели, казалось, прямо в душу. Лицо сухое, мужественное, покрыто многолетним загаром, длинные волосы подвязаны на лбу кожаным шнурком. Из-за ворота выскользнул медальон, тоже на шнурке, и я вдруг узнала камень — такой же, как подарок Вадима, плоский кругляш с дырочкой в центре. Камень раскачивался перед глазами, как маятник, отверстие в центре расширялось, вытягивая мою душу. Я не сопротивлялась,

Картина изменилась. Я, кажется, парила под потолком, сверху наблюдая за мучениями роженицы. Пахло травами, что-то дымилось, сбоку от ложа стояла жаровня, над раскалёнными углями в медном котелке кипела вода.

На ложе, покрытом шкурами и грубой тканью рожала женщина. Я разделила её боль, её страх. Крик роженицы был мучительным, страшным, почти звериным. Он разносился над посёлком из десяти утопленных в земле хижин, вырывался за палисад, кругом обнимавший поселение, и терялся эхом в горах. Весь небольшой род собрался возле землянки вождя, обсуждали, переживали, молились. Детей в их племени не было, проклятье богов убивало род.

Когда-то давно, когда их было много, и они были сильны, шли от большой воды, которой не было ни конца, ни края. Старики рассказывали, что надо было принести жертву богам, и вода бы отступила, но вождь Герай, что правил родом тогда, много поколений назад, отказался принести в жертву своего сына. И боги прокляли их, обрекли на годы странствий и страданий. Одни за другими отделялись от племени семьи, уходили, проклиная род Герая, который становился всё меньше и меньше с каждым поколением.

Когда-то многотысячное поселение сейчас насчитывало едва ли больше десятка хижин. Род угасал, беднел. Дети умирали либо при рождении, либо в младенчестве. Те, кто выживал, часто не имели потомства, боги обидчивы, не могли простить людей.

Этот ребёнок был очень важен для остатков некогда большого племени, он был прямым потомком того самого Герая, что нарушил закон, пошёл против воли богов. Он должен был снять заклятье, чтобы род мог жить дальше. Старейшины настаивали на жертве — надо вернуть долг богам, пролить кровь сына вождя на алтарь. Если, конечно, ребёнок родится живым.

Жрица приняла ребёнка, тот пискнул и умолк. Жена вождя взвыла, сорвалась с родильного ложа, выхватила у знахарки своего первенца, заметалась по землянке.

— Стой, стой, Шарла, богами заклинаю, остановись! — Знахарка схватила пучок трав, дымившихся в жаровне и помахала перед лицом роженицы. — Боги дали тебе силу защитить своего сына. Боги дадут силу снять проклятье. Дай ребёнка, проведу обряд, чтобы он жил, чтобы выполнил своё предназначение.

— Я не дам, слышишь, не дам убить его! Он — вождь, он вырастет и займёт место своего отца, и будет вести племя! — истерично кричала Шарла.

— Некого ему вести будет, — устало вздохнула знахарка, — не будет племени. Уноси своего сына, и проклятье уноси. Чем дальше уйдёте, тем больше надежды у остальных…

Старыми, скрюченными пальцами она переломила пучок дымящихся трав над головой матери с младенцем, ребёнок закричал — громко, сильно.

— Имя ему будет Азарга, — старуха бросила остатки травы на жаровню. Склонилась над дымом, заунывно запела, порой переходя на речитатив. — Быстрым будет, сильным будет, спасителем будет, искуплением будет. Арпоксай, — она повернулась к мужчине, — твой амулет, тот самый, что принадлежал когда-то Гераю. Боги сделали в камне дверь в свой мир, чтобы иногда приходить к людям. Человек, который заглянул в мир богов, будет проклят. И все его потомки будут прокляты. Снять проклятье можно, только если прийти к богам сквозь эту дверь… Как это сделать, боги подскажут, а я не знаю. Повесь сыну на шею, и никогда не снимай. Не жди, пока пройдёт сорок лун, бери ребёнка и уезжай. Найди дорогу туда, откуда мы родом, отнеси камень назад. Боги помогут вам…

— Никто не причинит зла моему ребёнку, — сказал сероглазый человек, сжав амулет рукой, — ни люди, ни боги. И с богами я сам буду разговаривать, не стану ложить проклятье на плечи сына. Мы сейчас же уедем от вас. Имя своему сыну я дам сам, нарекаю его Никраату, пусть будет сыном неба, сыном земли, сыном ветра, и пусть они даруют ему силу!

Он сдёрнул с ложа тканое покрывало, завернул в него ребёнка и подал женщине:

— Держи своего ребёнка, Шарла, крепко держи и никогда не отпускай! Мы уходим из племени.

Она… я?.. взяла ребёнка, с благодарностью взглянув на воина. Он был высок, макушкой доставал до потолка землянки, даже слегка сгибался. Ноздри раздувались, лицо было бледным, но взгляд решительный и губы поджаты так, как это делают люди, принявшие непростое решение. Вспыхнули травы на жаровне, запылал огонь, землянку залил яркий, ослепительно-белый свет…

— Проснулась? — услышала я, зажмурившись — санитарка раздвинула шторы, впустив в палату солнце. — Напугала тут всех, едва не померла. Врачи уже руки опустили, а ты ничего, выдюжила.

Открылась дверь, медсестра внесла в палату два свёртка. Одного младенца отдала женщине справа от меня, второго той, что лежала на кровати у противоположной стены.

— Ребёнок! — я вскочила, но тут же рухнула назад, на подушку. — Мой мальчик, сынок…

— Ну чего вы так рыдаете, женщина? — Рассердилась медсестра. — Полетаева? Сейчас принесу вашего ребёнка, у меня же не десять рук, чтобы всех сразу унести.

— А ты откуда знаешь, что сына родила? Тебя же кесарили, под наркозом? — спросила санитарка.

Я улыбнулась, хотела ответить, но здесь вернулась медсестра и протянула мне сына. Он был маленьким, беззащитным и не пищал, как дети моих соседок по палате. С комичной серьёзностью смотрел на меня бирюзовыми глазами, такими же, как у Вадима.

Муж, когда вернулась из роддома, посмотрел на ребёнка с горечью и произнёс:

— До последнего надеялся, что будет девочка, и что она будет похожа на тебя.

Тогда я не придала значения его словам, как и тому, что Николай все пять дней «обмывал» рождение сына. Потом прекратил, но время от времени пьяные посиделки с друзьями повторялись. Сначала на праздники, потом по выходным. Пыталась поговорить, но тщетно. Муж отвечал зло, агрессивно.

А сын подрастал. Никита рос добрым мальчиком, улыбчивым и так невероятно похожим на отца. Я смотрела в его синие глаза и будто видела Вадима. Наверное, Николай ревновал, а я не замечала, полностью погрузившись в заботу о ребёнке. Вот он держит головку, вот улыбнулся, вот прорезался первый зуб… Когда Никита сказал «Мама», я была на седьмом небе от счастья! Муж незаметно отодвигался на второй план, и будь это его ребёнок, он бы отнёсся с пониманием, но Никита был сыном другого мужчины.

Беда случилась, когда Никитке исполнилось два года. К тому времени он говорил чисто, как взрослый. Он как-то сразу начал говорить — много и умно, не коверкая слова, не лопоча, как обычно делают дети до трёх лет. Николай пришёл выпивши, Никита подбежал к нему и показал медвежонка.

— Папа, смотри, что мне твоя мама подарила!

— Кто? — переспросил муж, сидя на табуретке в прихожей. Он развязал шнурки на одном ботинке, потом занялся вторым.

— Ну твоя мама, Валя Ивановна! — сын тогда очень гордился тем, что запоминал отчества, к месту и не к месту вставляя их в речь.

— Бабушка, — зло бросил Николай, схватив ребёнка за плечи. — Она не моя мама, она твоя бабушка, — заорал он и затряс Никиту.

Я оцепенела. Никита не заплакал. Он посмотрел на меня каким-то взрослым взглядом. Таким непонимающим и ожидающим, каким, наверное, смотрит побитая собака. Мне тряхнуло. Выхватила сына и хотела выбежать из квартиры, но Николай схватил за волосы, дёрнул. Он кричал, обвиняя меня, я звала на помощь, пытаясь открыть дверь. Не помню, как оттолкнула его, как выбежала на площадку. Мне повезло, что соседка в это время была дома. Ещё повезло, что у неё, единственной во всём доме, был телефон. Соседка захлопнула дверь, взяла из рук ребёнка.

— Я милицию вызвала, — сказала она. — Не ходи, сейчас приедут.

— Пойду, он сейчас успокоится. Не переживайте, тёть Рай. Он всегда такой — пошумит и перестанет.

Но в этот день всё было по-другому. Только вышла на площадку, как сильный удар свалил с ног. Сжалась в комок, закрыла голову руками, Николай склонился надо мной, что-то кричал, но я вдруг увидела совсем другое лицо.

Это опять был он, человек с серыми глазами. Я его помнила, с того самого дня, как погиб отец Никиты и, когда рожала сына, он тоже был рядом. Теперь я знала его имя — Арпоксай, и все два года, что прожила с Николаем, я видела его во сне. Очень часто видела. Я помнила каждую чёрточку его лица, каждую морщинку. Мужественное, обветренное лицо, серые, как дым костра глаза, светлые волосы, перетянутые шнурком. Машинально сжала шнурок, останавливая покачивание медальона. Арпоксай приближался, но страх пропал, стало спокойно и легко, будто я знала: он защитит. Меня и моего ребёнка.

Пришла в себя от резкого запаха. Рядом сидел фельдшер скорой, водил ваткой с нашатырным спиртом у носа. На первом этаже, у подъездной двери, громко разговаривали милиционеры.

— Упал с лестницы, — говорили они. — Наступил на шнурок, скорее всего, вон, один даже оборвал, — разобрала я. — Пьяный, шею сразу свернул. Вниз, скорее всего, упал уже мёртвым.

Разжав кулак, увидела обрывок шнурка с ботинка Николая. Я не помнила, ничего не помнила, только удар и потом то видение. И как шнурок оказался в моей руке я не знала. Поймала себя на мысли, что я ничего не чувствую, а ведь только что умер человек, который любил меня, с котором прожила почти три года. Хотя, что-то шевельнулось в душе, и это была не печаль — это было облегчение.

Ночью приснился Арпоксай. Он скакал на необычно красивой крапчатой лошади, рыжей в белых пятнах. Я сидела перед ним, и его крепкие руки обнимали меня. Мы неслись по степи, к горам, что белели на горизонте. Ветер трепал белую гриву коня, развевал мои волосы, заставлял слезиться глаза, но мне было хорошо от силы его рук, от его широкой груди. Иногда я поднимала голову и смотрела в его серые, как дым костра, глаза. Он держал меня, а я держала в руках ребёнка, перед нами весь мир и вся жизнь…

-