Тайна куриного бога

Глава 30

Ну и где они будут искать этого высокого человека, которого якобы видели аж пятеро — водитель грузовика и четверо подростков? Я бы сказала Курилову спасибо, если бы ему удалось найти Арпоксая здесь, в реальном мире. А вдруг чудеса бывают и плод моих фантазий каким-то невероятным образом материализуется? Вот так вдруг появится у моих дверей, позвонит и скажет: «Здравствуй, любимая, я вернулся»? Стало смешно. Вчера тоже было смешно слушать, как Курилов грозился отыскать и вызвать призрака на допрос, не знаю, как не расхохоталась прямо там, в кабинете следователя.

Допрос свидетелей сегодня в семь вечера, сейчас пять. Время ещё есть, что-то сегодня рано ушла с работы. Домой не хотелось, кроме пустого холодильника никто не ждал. С тех пор, как Никита и Леночка стали жить в новой квартире, готовить совсем перестала. Много мне надо? Хлеб, сыр, молоко. Аппетита не было, чувство голода, наверное, на нервной почве из-за постоянных визитов в прокуратуру, притупилось. Ехала в трамвае, смотрела в окно. Совсем весна. Хотя бы погодой девяносто четвёртый год радовал, май месяц, а вместо обычной хмари со снегом и дождём яркое солнце и тополиный пух. Вечер, но даже странно, народа немного, нет обычной жёсткой толкотни, нет давки и никто не поддаёт локтем под рёбра, стараясь протиснуться к выходу. Дополнительный вагон, что ли пустили?

Кондуктор, необъятная женщина без возраста, обилетила вошедших, втиснулась в кондукторское кресло и, пошарив рядом с сиденьем, достала пакет. Почувствовав на себе пристальный взгляд, сердито зыркнула в мою сторону, но уже через минуту с наслаждением уписывала чебурек. Она с таким аппетитом ела, будто это был последний чебурек в её жизни, наслаждалась и смаковала, откусывая, то прикрывала глаза, то закатывала их. Чебуреки — последнее блюдо в списке моих гастрономических предпочтений, но то ли аппетит заразен, то ли сказалось недоедание последних недель — мне захотелось есть. С таким же вот, «кондукторским» аппетитом, съесть хоть чебурек, хоть беляш с вокзала, да хотя бы кусок хлеба!

Выскочила из трамвая на площади Октября, забежала в гастроном под шпилем, и тут же вышла — очереди, стоять не хотелось. Вдоль закрытых витрин магазина сидели бабушки, дай Бог им здоровья! Перед ними на коробках лежали пучки черемши, у нас на Алтае её называют колбой, первая сочная редиска, соленья, варенья — да всё, чтобы не умереть с голоду!

— С чем пирожки? — спросила, остановившись возле одной из бабулек.

— С котятами, — сердито буркнула та.

— Ну с котятами, так с котятами, — улыбнулась ей, — дайте пять штук. Нет, шесть. Ещё колбы пучок. Редиску тоже положите. Сколько с меня?

— Пять тысяч, — проворчала сердитая старушка, складывая в протянутый пакет продукты. Заметив на пакете портрет Аллы Пугачёвой, она скривилась и злобно, присвистывая на шипящих, произнесла: — Шалава…

— Простите, не поняла?

— Пугачиха шалава. С тебя четыре семьсот. Если ещё петрушку возьмёшь, без сдачи будет.

— Давайте петрушку. А чем вам Пугачёва не угодила?

— Шалава и есть, в которышний раз взамуж вышла, за молодого. И как с ней мужики спят?

— Да мильён даст — и спят, — включилась в разговор бабулька слева от «моей». — У неё денег куры не клюют!

— Вот я бы ни за что не стала, будь я мужиком, даже за мильён! — подала голос бабушка справа.

— А за три мильёна? За три-то небось стала бы? — не унималась «левая» торговка.

— Ну если бы только за три… — сказала «правая». — Деньги шибко нужны, — она вздохнула, и тут же, будто оправдываясь, воскликнула: — Но только один раз! Ради детей…

Я рассмеялась, забрала свой пакет с портретом столь нелюбимой ими певицы и пошла прочь, слушая, как перемывают кости примадонне, посмевшей быть успешной, красивой, любимой и, так понимаю — самое обидное — богатой. Уже почти доела пирожок, когда вдруг сообразила, что бабушки на самом деле не такие уж и «бабушки» — вряд ли они старше меня, если и да, то ненамного. Интересно, а старость — это образ жизни или состояние души? Моей Люсе, пожалуй, побольше лет будет, чем этим женщинам с коробками, а она таким вертолётом летает! Ушла с железной дороги, занялась торговлей. Уже два раза с Почти Чеховым ездили в Китай. Всё-таки возраст тут не причём, скорее образ жизни, тот самый, в котором предусмотрен чёрный день и пресловутый стакан воды. И обязательно одежда на смерть, а то будет такая вот лежать в гробу, а соседки обсудят, что плохо одета. Грустно.

Подошла к коммерческому киоску, буквально три дня назад его здесь не было. Такие киоски в народе называли комками, они появлялись, как грибы, в самых неожиданных местах, и так же быстро пропадали. Купила бутылку минералки. Продавщица — милая, улыбчивая женщина — после сердитых старушек была как глоток свежего воздуха.

— Дай Бог вам здоровья, — поблагодарила её.

— А Бога нет, — так же с улыбкой ответила она. — Вот все думают, что там рай есть, или ад. А ничего нет там. Просто был человек и кончился. И вся жизнь для него кончилась. Поэтому жить надо здесь и сейчас — хорошо жить!

Не стала спорить, у каждого своя вера, и каждый живёт в своей парадигме. Странный сегодня день, как-то слишком много размышлений о смерти и о том, что будет по ту сторону жизни. Интересно, чью смерть выудит Курилов из серой папки сегодня? Попыталась вспомнить, были ли ещё странные смерти? Пожалуй, только одна: сластолюбивый военком. Это было в восемьдесят шестом году.

Никита после того случая с собаками попал под осенний призыв. Тогда Советский Союз пытался в очередной раз переломить ситуацию в Афганистане. Отменили отсрочки для всех студентов, в армию буквально гребли всех мало мальски пригодных мужчин.

Меня предупредила Ниночка. Она зашла ко мне в кабинет и с порога огорошила новостью:

— Ольга Васильевна, не хочу вас расстраивать, но если у вас есть связи в медицинских кругах, то позаботьтесь о диагнозе для Никиты. Жаль будет, если такой перспективный студент погибнет в Афганистане.

— Ниночка, — я растерялась, не в силах сформулировать вопрос, но девушка без слов поняла меня.

— Никита попал в списки студентов, подлежащих призыву. Осенью, скорее всего, заберут в армию. Поговорите с военкомом. У вас в Центральном районе, он, конечно, очень своеобразный. Как бы это сказать… жизнелюбивый, но и к нему можно найти подход.

Военком мне не понравился, вроде бы на первый взгляд эдакий весельчак-балагур, кругленький, с пузиком, лысенький. Эдакий потрёпанный жизнью поручик Ржевский, дослужившийся до подполковника Советской Армии. Уже через пять минут общения с ним мне захотелось помыться, настолько липкими были его взгляды, пошлыми слова, а ладони, которыми он будто нечаянно прикасался ко мне, потными. Неприятный, похотливый самец. Самое странное, военком настолько был уверен в своей неотразимости и даже мысли не допускал, что может кому-то не нравиться.

— Да всё я понимаю, Ольга Васильевна, не хочется сына на смерть отправлять, служить так и так надо, служба Родине в вооружённых силах СССР — почётный долг каждого гражданина, и лучше будет, если ваш сын отдаст этот долг неподалёку от дома. В Барнаульском училище лётчиков, например, есть место на кафедре математики, — он открыл папку с бумагами. — Смотрю, он у нас подающий надежды, меня о нём предупреждали уже из вашего же университета. Это как бы взаимовыгодно можно решить, — он посмотрел на меня таким сальным взглядом, что без слов стало понятно, какая «выгода» будет ему. — Ты поняла же меня, красавица? — Он подмигнул и довольно неплохо пропел: — «Слушайте красавицы, это вас касается»… Ну и так далее, слов не помню. Так как? Сегодня вечером жду тебя в Никитских банях, там у нас номера. Поедем, так сказать, в номера… о-хо! Там заодно побеседуем. — Он подошёл ко мне вплотную, приобнял одной рукой, а другой оттянул воротник блузки. — Смотрю, у тебя тут вполне себе ничего… — отлетела пуговица, стукнулась об стол и, упав на пол, закатилась под стул.

Наверное, до этого я просто была в шоке. Оторопела от хамства, я никогда не попадала в такие ситуации и просто не знала, как себя надо вести. Пуговица стала для меня ушатом воды, приводящим в чувство. Я влепила пощёчину хаму и вылетела из кабинета. Из-за двери отвергнутый герой-любовник кричал:

— Да я его в Афган отправлю! У нас скоро команда на Чирчик идёт. Всё, ты не мне пощёчину дала, ты сына своего убила!

Дома рыдала так, что Никита позвонил всем — и старшему брату, и Люсе. Через полчаса все четверо на кухне отпаивали меня валерьянкой, но это не помогало. Почти Чехов предложил налить мне водки или, на крайний случай, вина, но спиртного в доме не оказалось. Мужчины отправили Никиту в магазин, и только тогда я кое-как смогла связно рассказать о визите к военкому и предстоящей службе.

Василий помрачнел, Почти Чехов зло выматерился, хотя обычно он старался в моём присутствии не выражаться, даже Люся, всплеснув руками, сказала: «Носит же земля мудаков!».

— Почему сама пошла? — Нахмурился Василий. — У тебя что, старшего брата нет? Некому заступиться?

— Я думала, вы скажете, что армия нужна, что я Никиту разбаловала, а ему надо мужиком становиться.

— Да не слушай ты их, найдёт наш Никитка нормальную бабу, так сразу мужиком и станет, а в Афгане ему делать нечего! — поддержала меня старшая сестра.

— Спасибо, Люся.

В дверь позвонили.

— Никита. Что-то он быстро вернулся, наверное, деньги забыл. И ключи.

Я метнулась к двери, открыла и вопросительно уставилась на девушку в военной форме.

— Вам повестка, распишитесь пожалуйста, в получении, — сказала она, протягивая мне кожаный планшет и авторучку. Я машинально чиркнула фамилию, взяла повестку и на ватных ногах вернулась на кухню.

— Вот ведь мстительная сволочь! — Воскликнула Люся. — Что делать-то будем?

— К врачам идти поздно, — нахмурился Василий. — Хотя на крайний случай, я договорюсь, чтобы его положили в больницу на обследование. Призыв идёт три месяца, пока полежит, а там что-нибудь решим. Там что, пока медкомиссия или явиться с вещами?

Почти Чехов взял у жены повестку, посмотрел:

— С вещами на Папанку. Всё, пиши пропало.

Я зарыдала в голос.

— Он… умрёт… убьют… в Афгане убьют…

— И будем на аллею героев на кладбище цветы носииить… — присоединилась ко мне Люся.

— Так, бабы, а ну успокоились! — Василий рассердился.

— Во-во, чего раньше смерти хороните? Накаркаете тут, — поддержал его зять. — Василий сказал же, разберётся, чай не последний человек в городе.

Василий, конечно, хотел помочь племяннику, но разбираться с похотливым военкомом времени уже не было.

После того, как родственники разошлись по домам, а Никита отправился попрощаться с приятелями, всё-таки позвонила военкому. Подполковник был ещё на работе, он заржал в голос, услышав мои извинения.

— Да не парься, я человек отходчивый. А ты горячая штучка, мне строптивые кобылки даже больше нравятся. Вот только теперь условия будут более другие, теперь без Никитинских бань обойдёшься. Приходи ко мне в гараж. Записывай адрес, это недалеко от Никитских бань, там гаражи на берегу Ковша. Бокс номер пятнадцать, там не пройдёшь мимо. Я для таких как ты дверь специально в красный цвет покрасил, мимо не проскочишь. Давай, через час жду.

— А Афганистан?

— Да не ссы ты, — совсем развязно сказал военком, — вот прям сейчас переложу документы куда надо.

Я плохо помню тот вечер. Начало ноября, падал снег, такими красивыми хлопьями, Летел кружевной занавеской в свете фонарей, было тихо, спокойно и… чисто! Казалось, в этом белом мире просто не должно быть грязи, в нём не место мерзости и подлости. И той мерзости, что была у меня на душе, тоже не место в мире белого снега.

Почему-то пошла пешком, хотя времени в обрез, а идти далеко. К гаражам подошла уже совсем по темноте. Впереди кто-то шёл, остановилась, не хотела, чтобы видели, как я захожу в гараж похотливого подполковника. Человек дошёл до гаража с фонарём, постоял у гаражных ворот и пошёл дальше, не оглядываясь, быстро, потом побежал. Наверное, впервые в жизни меня разобрало любопытство. Подошла ближе и увидела те самые красные ворота, возле них в свежем снегу следы больших мужских ботинок, в петли ворот была вставлена и намертво закручена проволока, внутри играла музыка, слышался смех — мужской и женский, работал мотор машины.

Первый порыв — открыть ворота, но тут услышала голос военкома:

— Ты подожди, выпей пока, сейчас ещё одна подойдёт тут… недотрога — и продолжим. — И он довольно загоготал.

Я так и не подошла к гаражу, прошла мимо, потом побежала, почему-то казалось важным догнать человека, закрывшего ворота гаража. Выбежала на улицу Короленко — никого! Яркие фонари, снова снег, снова белизна, и куда-то пропала мерзость с души. А человек будто растворился.

Кого я надеялась увидеть?

Не знаю, наверное, Арпоксая.