Тайна куриного бога

Глава 32

У Курилова была в семь. Странно, пришлось ждать минут десять, следователь отличался пунктуальностью и за пять месяцев это был первый раз, когда он опаздывал. Наблюдая, как он, прыгая через две ступеньки, поднимается по лестнице, обратила внимание на его радостное лицо.

— С чем-то поздравить? — спросила я.

Курилов расплылся в счастливой улыбке:

— Скоро женюсь! Вот такое хорошее настроение, что даже портить не хочу — ни себе, ни вам.

Меня пробрал смех, не знаю, как не расхохоталась прямо здесь, в кабинете следователя.

— Я сказал что-то смешное? — Удивился Курилов, заметив мою усмешку.

— Нет-нет, это нервное, пожалуйста, продолжайте, — подобралась, пытаясь отгадать, что будет дальше. Как в лото, засунет руку в папочку и выудит листок со смертью военкома?

— Как я уже сказал, не хочу портить настроение. Вы, Ольга Васильевна, женщина разумная, и, думаю, у нас получится договориться.

Он всё-таки достал из папки лист бумаги, но с военкомом я ошиблась. Да и как они могли знать о военкоме? Да, шуму тогда, в восемьдесят шестом, было много. Всё-таки военком Центрального района, задохнулся пьяный в машине, в гараже, вместе с любовницей — скандал такой, что скрыть невозможно. Тем более, свидетелей полно — половина гаражного кооператива присутствовала при вскрытии гаража. Собаки не смогли взять след, ночной снегопад и утреннее столпотворение у гаражей помешали ходу следствия. То, что гаражные ворота были закрыты снаружи толстой металлической проволокой, которую без инструмента не закрутишь, предполагало преступный умысел. Под подозрение попали жена покойного, но у той оказалось алиби — выходила к соседке за солью; у мужа любовницы военкома тоже алиби — был на работе в ночную смену.

А с Никитой всё разрешилось хорошо, в Афганистан он не попал. Тем же утром его команда была отбыла в Рубцовск, в школу младших авиаспециалистов, по окончании которого его отправили для дальнейшего прохождения службы в Барнаульское лётное училище, преподавать на кафедре математики. И ничего тогда не изменилось, каждый вечер он был дома, утром уходил на службу, как на учёбу в университет, только в форме сержанта. Мой визит к военкому в тот день никак не связали с его смертью, и вряд ли эта информация попала в папку.

Да я и не причём была! Учитывая характер «поручика Ржевского» и его любвеобильность, врагов у него наверняка хватало — мало ли с чьей женой он ещё переспал?

Интересно, о чём собрался договариваться Курилов? Явно не хватает улик, чтобы предъявить обвинение, иначе допрашивал бы меня не как свидетеля, а как подозреваемую, вот то, что он слишком счастлив сегодня, интригует. Неужели, что-то нарыл — светится, как ясное солнышко, едва не мурлычет от удовольствия?

— Итак, Ольга Васильевна, фамилия Свалов о чём-нибудь говорит вам?

Я растерялась. Ожидала чего угодно, но не этого!

— Конечно, кажется, пересекалась с ним на мероприятии. Евгений Кириллович, если не ошибаюсь. Да, точно, академик Свалов приезжал на открытие университета.

— Ну вы, видимо, забыли. Вы со встречались с ним два раза. Первый раз на похоронах его сына, Вадима Свалова. Разве не помните?

— Возможно. Но я тогда не рассматривала, кто был в зале прощаний. Сами понимаете, погиб человек, которого я знала.

— Насколько близко? — Курилов упёрся ладонями в столешницу, встал и, нависая надо мной, посмотрел в упор.

— Насколько близко можно знать человека, который работает рядом с тобой на раскопках? Была знакома, приятный человек, интересный собеседник.

— Великолепный любовник… — продолжил Курилов, когда я умолкла.

Да что они себе все позволяют?! Почему каждый, кто имеет некоторую власть, считает своим законным правом влезть в твой дом, в твою жизнь, в твою душу? И не просто влезть, а ещё и нагадить, с садистским удовольствием растереть, обесценить то, что тебе дорого, растрясти воспоминания, которые ты хранишь за семью печатями и бережёшь, как самое дорогое?

Курилов впервые показался мне неприятным, образ правильного мальчика, хорошиста рассыпался в прах, передо мной стоял лицемер, который пойдёт по головам, никого не жалея ради достижения собственных целей.

— Прочитайте и подпишите. — Сказал он с нажимом.

Я прочла. Охватило спокойствие, непонятное спокойствие, особенно, учитывая странное поведение следователя и не менее странный документ. Он что, думает я подпишу приговор собственному сыну? Нет, этот мальчишка думает, что сможет заставить меня собственными руками отправить сына в тюрьму? Кем он себя возомнил?

— Я не буду это подписывать. Никита не выходил из комнаты в момент смерти фальшивого деда Мороза. Он вообще из-за стола не поднимался. И объясните мне, что вообще это значит?

— Это значит, что вы подпишете свидетельские показания, а ваш сын сделает чистосердечное признание. За явку с повинной ему ничего не будет, тем более, что самооборона и прочее. Тут даже превышения необходимого уровня самозащиты не просматривается. Максимум, дадут год условно. Поверьте мне, это хороший выход для вашего сына. Он единственный, кто подходит по росту и согласно следственному эксперименту, и по показанием свидетелей, видевших высокого человека. — Здесь Курилов кривил душой, но продолжал давить совершенно не рефлексируя. — Так что вы скажете?

Иногда бывают минуты, про которые говорят: «Ангел крылом коснулся». В момент наивысшего беспокойства, всеобъемлющей тревоги или тяжелейшего переутомления вдруг становится легко и спокойно. Появляется ничем не обоснованная уверенность в том, что всё будет хорошо, даже нет: всё уже хорошо, вопреки всему. Что всё хорошо даже на краю пропасти, на эшафоте, у края могилы — обречённый человек вдруг понимает, что его час не настал, что впереди жизнь — долгая и, вопреки этому моменту, счастливая. Впервые с того дня, как Никита родился, страх, беспокойство, тревога за сына отпустили, появилась уверенность в том, что вся эта ужасная ситуация не моя, что я из неё вышла, как выйду сейчас из этого кабинета.

Не стала подписывать свидетельские показания, порвала заготовку перед самым носом Курилова, демонстративно, с улыбкой на лице.

— Это ваш грех, — сказала, направляясь к двери.

Курилов, казалось, обрадовался.

— Зря вы так, я ведь искренне желал вам добра… так и запишем: от сотрудничества отказывается, на контакт не идёт…

Он ещё что-то говорил, но я уже не слушала.

— Вы пакет забыли, — прокричал вслед Курилов, выскочив из кабинета, но мне было всё равно. Я мысленно пожелала ему приятного аппетита, или пусть выбросит эти пирожки… с котятами.

Вернувшись в кабинет, следователь открыл пакет, достал полиэтиленовый мешочек с пирожками, пучок петрушки, черемшу, выложил всё на стол. День выдался сложный: с самого утра Дёмин, потом разговор со Сваловым, после он встречался с Оксаной, та сразу потащила жениха по магазинам, к семи едва успел на допрос. Позавтракать не успел, про обед, на фоне последних событий, просто забыл. Накинулся на пироги, казалось, ничего вкуснее не было.

Осталось всего ничего, написать рапорт прокурору с просьбой взять Никиту Полетаева под стражу с содержанием в следственном изоляторе, как подозреваемого в убийстве. Пока суд да дело, Илларион Свалов решит свою проблему, в Сизо это сделать проще. Но это уже не его головная боль, он свою часть сделки, считай, выполнил.

Курилов не заметил, как съел ещё пирожок. Оторвал петрушки, смял листья черемши, и, подумав: «Я прямо как с голодного мыса сорвался», отправил зелень в рот. Показалось, что ничего вкуснее не ел. Открыл шкаф, на полке лежала колбасная нарезка, финский сервелат. Не стал искать ножницы, разорвал упаковку руками. В прикуску с пирожками не заметил, как съел колбасу.

В кабинет заглянул Загоруйко.

— Ты чего домой не идёшь? — спросил он.

— Да щас, — прожевав, ответил Курилов, — рапорт напишу и пойду, шеф там не ушёл ещё?

— Ушёл, давай до завтра, — ответил оперативник, закрывая за собой дверь.

Курилов налил себе чая, отщипнул ещё зелени и доел пирожки. Положил перед собой бланк рапорта, достал авторучку. Его колотило от возбуждения, руки тряслись. Бросив авторучку на стол, Курилов хотел встать, но закружилась голова, на лбу выступили капли холодного пота, руки дрожали. Пошатываясь, он направился к двери, но голова кружилась так сильно, что следователь упал. Глаза слипались. Сначала над ним промчались кони, потом лицо Оксаны, будто она склонилась на ним и что-то сердито выговаривала. Курилов понимал, что бредит, что это галлюцинации. В желудке жгло расплавленным свинцом. Сохраняя остатки сознания, он попытался позвать на помощь, но не смог. Изо-рта полетели хлопья пены, и последнем, что увидел Виктор Курилов, был человек, очень высокий. Он смотрел на следователя так, как смотрят на букашку, прежде чем раздавить её.

— Помоги… — прохрипел Курилов, но человек пошёл рябью, рассеялся в воздухе и пропал, как пропали до этого кони.

Утром Курилова нашли мёртвым. По всем признакам пищевое отравление. Экспертиза не выявила никаких химических веществ, списали на прошедший срок годности сервелата, упаковка которого лежала в урне. Там же лежали остатки петрушки, в которой никто не заподозрил цикуту, непонятно как попавшую в пучок зелени.