Тайна куриного бога

Глава 27

Говорят, как встретишь новый год, так его и проведёшь. Мы этот год встречали с милицией и весь следующий квартал регулярно ходили на допросы. Прошла зима, наступила весна, седьмого марта Никита и Леночка сходили в ЗАГС. Наша невеста была самой красивой. Я настояла, чтобы никаких скромных «сходить тихо расписаться» не было. Не хотелось лишать Леночку радости, я хорошо помнила её восторг, когда она впервые примерила платье. Ну нельзя было лишать девочку сказки! И Никита должен был увидеть будущую жену в этот день невероятно, сказочно красивой, должен увидеть её и замереть, и чтобы дыхание перехватило от красоты избранницы. У них у обоих должно сохраниться волшебное воспоминание от первого дня, с которого начнётся длинная и — я буду молиться, чтобы было так — счастливая семейная жизнь. И пусть у моего мальчика будет, как положено: рука об руку, в горе и радости!

Василий настоял, чтобы празднество прошло в ресторане, он даже каким-то образом выбил время в банкетном зале гостиницы «Центральной». Дальше как обычно: тамада, гости, подарки. Половины пришедших с поздравлениями я не знала, друзья и коллеги старшего брата, Люся и Почти Чехов сидели со своими, с железной дороги, с нашей стороны профессорский состав Университета, ректор, проректоры, деканы. Никите, как перспективному молодому учёному, вне очереди выделили квартиру в новостройке на Партизанской — тогда ещё давали квартиры, ещё сохранялись очереди на улучшение жилья. Я не знала, что это только у нас, в АГУ, и только благодаря связям нашего ректора — Миронова. В стране уже бушевал кризис, однако на банкете в Центральной столы ломились, играла музыка, танцевали пары, а мир, в котором старушки продавали на остановках окурки стаканчиками, как раньше семечки, мир, в котором появились люди в малиновых пиджаках, мир, который сошёл с ума и разделился на две части — одна купалась в роскоши, стремительно делая деньги, а другая впадала в нищету и выживала всеми способами — этот мир остался где-то за стенами прекрасной сказки, которую мы сделали для нашего мальчика. Пусть на один день, но получилось совершенно забыть об ужасах последних двух лет.

Восьмое марта совместили со вторым днём свадьбы. Гостей не было, «к тёще на блины», учитывая детдомовское детство невесты, ехать не надо. Собрались у меня, только семья, только свои, родные.

Повестку принесли десятого, на следующий день я встречалась со следователем в прокуратуре. Он был бледен, возбуждён, не скрывал своей радости. Я прекрасно понимала мальчика: Курилову нужно либо предъявлять обвинение, либо закрывать дело.

Посмотрела на календарь, десятое марта. Часики тикают, время идёт, а кого обвинять, следователь не знает.

Сейчас вот сидит, смотрит на меня глазами счастливого человека, уверенного в доброте и справедливости мира. А если в мире появлялось зло, то это досадное недоразумение, которое нужно было срочно исправить. Почти Чехов прав, следователь действительно похож на хорошиста из того фильма: чистое лицо, гладкий лоб, ясный взгляд синих глаз.

Злом была я и, кажется, мальчик начал об этом догадывался.

Дотошный парень, въедливый, и меня его сияющие голубые глаза и ангельская внешность не обманывали. Работать на таком вот позитиве, располагая к себе собеседника, считается высшим пилотажем. Вспомнилась сцена из фильма «Семнадцать мгновений весны», где гестаповец… или полицай? — я в форме плохо разбираюсь — с такими же честными глазами допрашивал радистку Кэт, угрожая заморозить её ребёнка. Сейчас я была той самой Кэт, чьё сердце сжималось от ужаса, Кэт, оцепеневшей от крика ребёнка. И в этот кабинет не войдёт другой человек, кажется, его звали Гансом, и не спасёт меня, как спас женщину в фильме. Увы, но жизнь сильно отличается от фильмов, а уж моя жизнь вообще не кино!..

Помню, в моём послевоенном детстве слово «полицай» было страшным оскорблением. Хуже только если фашистом назовут. А ещё хуже Гитлером.

Со мной в школе учился мальчишка. Санька Фашист. Его отец был в войну полицаем, но ничего серьёзного не натворил, и попал под амнистию. Женился, родился Санька, пошёл в школу. Взрослые относились с пониманием, но между собой обсуждали и осуждали. А мы, дети, изводили мальчишку. Могли камнями закидать, с тем же огнём справедливости в глазах, какой сейчас вижу у следователя. Помню, потом как-то иду, вижу — Санька сидит под деревом, плачет, да так горько. Я эту горечь почувствовала, будто на вкус: прокатилась по языку, ободрала нёбо. Это было неприятно и больно. Сейчас я знаю, что вкусовые галлюцинации бывают при нарушении обмена веществ, но тогда решила, что горе имеет очень неприятный вкус. Нет, я не подошла к Саньке, я просто убежала.

Лет, наверное, семь было, совсем малявка. Мне так захотелось, чтобы в мире никто не горевал, чтобы все были счастливыми и радостными. После школы у меня, наверное, был такой же взгляд, как у этого следователя. Я обожала детективы, и так понимаю, под влиянием майора Пронина, нашла свой способ сделать мир справедливее. Мне казалось, что загадка всеобщего счастья лежит где-то в прошлом, что только история может дать ответ на вопрос: почему люди убивают?

Кстати, следователя зовут Виктор Николаевич, но мне хочется назвать его Витечкой. Интересно, когда он доработается до выгорания? В этой профессии точно так же, как у врачей. Кто-то из очень мудрых сказал: «Если врач лечит больного, выгорит за два года, если болезнь, то будет работать всю жизнь». Здесь должна быть броня здорового профессионального цинизма. А такие, как этот, к сожалению, выгорают.

— Итак, Ольга Васильевна, в квартире труп, дверь закрыта изнутри, никто не выходил, такая толпа народа и никто ничего не слышал. Дедушка Мороз, приглашённый для того, чтобы сделать праздник счастливее, ярче, радостнее, убит с особой жестокостью, убит профессионалом. У меня вот заключение экспертизы: удар нанесён сверху, убийца больше двух метров ростом, самый высокий из присутствующих — ваш сын. Но и он не дотягивает со своими метр восемьдесят восемь до нужной отметки. Тем более, он в момент убийства из-за стола даже не вставал. Как такое может быть? На орудии убийства отпечатки вашего старшего брата, что не удивительно, ведь костыль принадлежит ему, ваши отпечатки, и отпечатки вашего сына, так же отпечатки всех членов семьи. Что тоже не удивительно. Дальше, удар нанесён левшой, среди вас левша только Елена Иванова. Но у неё рост полтора метра, комплекция и душевная организация такие, что, подозреваю, ей сложно было бы убить даже муху. Так кто же нанёс тот страшный удар? Все находились за праздничным столом, как такое может быть?

— Вы абсолютно правы, такого в принципе быть не может. Если это действительно убийство, то следы обязательно останутся. Мы живём в материальном мире. Кстати, а вы не думаете, что он мог сам упасть на этот костыль? С сердцем, например, плохо стало. Или банально подвернул ногу, поскользнулся?

— Всё может быть, но вот какая незадача, я здесь поднял статистику, покопался в архиве, — он достал из ящика письменного стола обычную серую папку, положил на стол, — не слишком ли много несчастных случаев в вашем окружении? Я нашёл семь. Семь трупов вокруг вашего сына… И первым погиб ваш муж, если я не ошибаюсь? — следователь выдержал паузу, стараясь вызвать мою реакцию, но слишком затянул, смазав эффект. Хороший мальчик, очень жаль, если ему тоже придётся умереть.

Как же я устала… Трупов было больше, чем сказал следователь, гораздо больше. И папку эту я уже видела.

Не знаю, можно ли привыкнуть к смерти? Или к страху, что кто-то умрёт? Первые две смерти случились в шестьдесят шестом году, на Чуйском тракте, я тогда думала, что это случайность. Нелепое, страшное совпадение, ответ на мою боль, мою обиду, мою ненависть.

Самое обидное, что деда Мороза я… то есть Арпоксай… не убивал. Я не видела его перед тем убийством, он не появлялся рядом, и я не выпадала из реальности, не помня себя. Ни на одно мгновенье!